Полтора года назад

Она так хотела домой…

Солнцева бежала так быстро, что темнело в глазах. От острого и яркого, совсем чужого света, бьющего отовсюду, к горлу подкатывала тошнота. Дыхание сбилось. От шума, пестроты и мельтешения вокруг её мутило.

«Всё хорошо, – в панике твердила она себе. – Всё хорошо. Всё хорошо!»

Это было настоящий кошмар. И единственное, чего ей сейчас хотелось – чтобы всё это оказалось сном. Чтобы было можно просто проснуться.

Скрежет и механический визг, раздавшиеся совсем близко, заставили Солнцеву шарахнуться в сторону. Она врезалась в стену, и боль прошила предплечье. Упав на колени, Солнцева обхватила руками голову.

«Предки…»

Вокруг было много людей. Слишком много. Их голоса, движения и лица. Очень разные, перекошенные выражениями, чувствами. И ни одной маски, ни одной-ни-одной-ни-одной маски. Даже у детей.

Солнцева согнулась пополам. И её вырвало.

Чёрт…

Когда утром старейшины повели ровный строй неофитов к Подъёмной башне, внутри Солнцевой клокотало лишь тревожное предвкушение. Всё время, пока они шли до Тринадцатой линии, мимо богатых трапезных, центрального отделения пневмопочты, Палат Старейшин, доходных домов, Вечевого Двора. Она почти не смотрела по сторонам, хотя знала: из каждого окна её провожают взглядом жители Крипты. Всех их – будущих новых криптчан; лучшее и самое интересное развлечение. Украшение Дня П. Его смысл. Она была почти горда и счастлива, хоть на душе и было неспокойно. Но ей не было страшно.

Напрасно.

Самыми ужасными здесь был цвет. Вокруг всё было таким сочным, светлым, ослепительным. У Солнцевой разрывалась голова. Стены зданий вокруг – очень яркие, люди и их одежды – тоже. И брусчатка под ногами, и крыши низких построек. И вывески, и ненормальная зелень травы и деревьев. Всё контрастное, такое чёткое, обжигающее глаза, врезающееся пёстрыми кругами в изнанку век.

Солнцева схватилась за стену и резко втянула воздух, но лёгкие будто склеились. В ушах стоял хрустящий хрип, и потребовалось пару мгновений, чтобы понять – он её собственный.

Она щурилась, судорожно оглядываясь. Улица – одна из центральных, потому что дома слишком низкие, не более четырёх этажей. Это была старая улица, дышащая затхлой древностью. Здесь было особенно опасно, потому что…

«Избегайте церквей, – напутствовали их в Переходной башне. – Избегайте любых домов чужой веры».

Ладонь соскользнула со стены, и Солнцева едва не врезалась в неё лбом. Она засипела, проезжаясь обеими пятернями по неровной каменной кладке тротуара, чувствуя, как сдирается кожа с ладоней. Она не могла дышать.

Лада солгала. Ничего не пройдёт «быстро и гладко». Находиться на Поверхности было вовсе не просто. Находиться на Поверхности было пыткой. Улицы её извивались почти так же, как и криптские линии, только назывались иначе. Здания её стояли над своими подземными близнецами, продолжали их, будто цветы, проклюнувшиеся на поверхность, растущие из огромных клубней корневищ. И Верхний город должен был казаться почти родным, таким знакомым. Но он был чудовищным. Неправильным. Отвратительным.

Ядовитым.

Серое, острое в своей яркости небо резануло по глазам, стоило облакам расступиться. И Солнцева зажмурилась, опять чувствуя кислый привкус на языке. Не в силах больше выносить открытые пространства, она со всей дури ударила ладонями в стекло первой попавшейся двери в надежде, что там, за ней, станет лучше.

Низкий потолок и жёлтое сияние ламп спрятало её от тяжести неба. Петли тихо скрипнули, когда дверь затворилась. Солнцева силилась отдышаться, пытаясь понять, где оказалась. Людей вокруг было мало, а помещение – просто огромным. Оно было похоже на лавку. Гигантскую лавку, такую же ненормальную, как и всё здесь. С высокими витринными окна. Оглянувшись, Солнцева попятилась от вида громады чужого города, растущего за ними. Его разноуровневый силуэт наваливался на витрины с наружной стороны. И Солнцева почти слышала несуществующий жалобный скрип железных прутьев, гнущихся под тяжестью наползающего на них месива дорог, домов, деревьев и людей.

Поверхность сводила с ума.

Солнцева заставила себя отвернуться. Двинулась в глубь лавки, еле переставляя ноги. Она пыталась взять себя в руки, ступая по глянцевым квадратам на полу. Взгляд цеплялся за их ровный и предсказуемый орнамент: молочные и коричневые чередующиеся плитки. В них отражались привинченные к потолку лампы, длинные и ослепительно-яркие. И Солнцева старалась не смотреть на них. Пыталась замечать лишь леденцовый блеск пола, собственные ноги в чужих, незнакомых ботинках и швы между квадратами. Она не наступала на них. И сосредоточилась на том – только на том – чтобы их избегать.

«Дыши, – повторяла она себе. – Дыши».

Поверхность была невозможной. Хуже самых бредовых кошмаров.

Услышав стрекотание над головой, Солнцева машинально сфокусировала взгляд на отражении под ногами. Увидела, как мерцает лампа. Мелко, пока едва заметно.

«Чёрт».

Солнцева резко сошла с места. Стрёкот прекратился так же быстро, как и начался. Лампа перестала мигать.

Ей так хотелось домой…

* * *

Солнцевой часто снился День П. Иногда предстающий кошмаром, иногда – наоборот, День Прощания в детских её фантазиях всегда был красочным. Начинался с ягинцев и овинников – привратников и их огромных чёрных котов на цепи. А заканчивался всегда тем, как она снимает перед зеркалом маску, глядит на отражение и видит в нём… себя. Проснувшись, Солнцева, конечно, не помнила никаких черт лица. Но всегда знала, что лицо было.

Во сне всё казалось простым. Во сне она всегда знала, что делать.

– Волшба оставляет следы, – сказал им ягинец, когда неофиты выстроились у подъёмника в Переходной башне. – Она могущественна. Она повсюду. Даже там.

Он поднял руку, указывая на своды потолка. За ним была она – Поверхность.

– Люди Верхнего города чувствуют её. Они жаждут её. Но они её давно отринули. Они не имеют на неё права. И всё равно к ней взывают. Они должны быть за это наказаны.

Оказалось, что всё очень просто. Только от этого не стало менее страшно. По незнанию, Солнцева чего только себе не придумала – особенно в последние дни. В голодную и одинокую Неделю Тишины. Она успела довести себя и до истерики, и до апатии, и так по кругу, воображая всё новые и новые ужасы: как будет выглядеть Поверхность, что они должны будут там делать, чтобы в конце концов получить имя и лицо. Преодолевать препятствия? Пытаться выжить без подготовки и оружия? Сражаться с ужасными тварями?

Нет. Проще, всё было намного проще.

– Вы – дети Крипты. – Голос ягинца эхом отражался от стен. Его овинник скалился. Солнцева слушала его и думала, что запомнит эту сцену на всю свою жизнь. – И вы – её стражи. Её посланники и защитники. Вы должны выследить тех, кто коснулся волшбы. Увидеть её отпечаток. Поймать отступников – они и есть ваше будущее лицо. Ваша награда. Ваше Отражение. Не ведающие нашего города, они смеют взывать к волшбе, как ни в чём не бывало расхаживая по своему. Их не отравляет воздух Поверхности, они не рождаются безликими. Но у всего есть цена. Вы – их наказание. Они – ваша жертва. Они – ваш дар Крипте.

Урожайная неделя – это просто охота.

«Они – ваша жертва», – всё крутилось и крутилось у Солнцевой в голове. Кажется, она нашла то, что нужно.

Она нашла то, что нужно. Вчера.

Толстая красная нить резко натянулась, и Солнцева крепче обхватила пальцами её конец, не давая выскользнуть.

– Двиньте вперёд!

Она прикрыла один глаз, чтобы лучше сфокусировать взгляд. После чего проследила за направлением нити – от собственных пальцев до тех, что тянули за противоположный конец. Девчонка-неофитка в красной половинчатой маске сидела на корточках через десять кроватей от Солнцевой, почти у самой двери. И всё дёргала и дёргала проклятую нить на себя.

– Вон ту, – скомандовала она, свободной рукой махнув на одну из коек.

У девчонки была причудливая полумаска с бусинным занавесом, на вид – очень дорогая. Верхняя часть походила на лицо – тёмно-красное и глянцево блестящее. Она скрывала лоб и провалы глаз, и резко обрывалась, сменяясь длинными нитями бордовых бус, что тянулись до самой груди. Девчонка принадлежала к семье Калининых, и Солнцева знала, хотя никогда и не присматривалась: каждая бусина в занавесе, закрывающем нижнюю часть неприглядного лица, была маленькой эмалированной ягодой калины. А что ещё знала Солнцева – то, что этой семье дорогу лучше не переходить, потому что вся совершеннолетняя родня занимала лучшие посты в Верховном Криптском Суде.

– Ну? Кто-нибудь сделает это? – Бусы едва заметно покачивались, сопровождая каждое слово Калининой тихим цокотом. – Неровно!

Койки стояли и впрямь неровно: серые горизонтальные полосы на белоснежных покрывалах не складывались в единую линию. И красная толстая нитка, натянутая прямо над рядом кроватей, делала всё только заметнее.

Солнцева скосила глаза на остальных соседок, безмолвно мнущихся у свободной стены. Они оглядывали друг друга, ожидая и выискивая ту, что дёрнется выполнять указания судейской дочки. Но Калинина обращалась ко всем, а значит – ни к кому.

– Великие предки! – Она с силой дёрнула на себя нитку, и Солнцева, всё ещё крепко удерживающая противоположный конец, едва не рухнула навзничь на ближайшую койку.

«Осторожнее!» – хотелось прикрикнуть на судейскую дочку. Но Солнцева благоразумно промолчала.

– Сейчас обход будет! – Калинина резко повернула голову к остальным, отчего бусы опасно затрепетали, колко и громко стуча друг об друга.

Солнцева поспешно отвела глаза, не желая случайно увидеть то, что скрывал за собой их багряный занавес.

– Ты! Воробьева-Соловьёва-Птицева? Как тебя там? – Калинина наконец ткнула пальцем в одну из соседок. – Подвинь койку.

Неофитка в коричневой птичьей маске поспешно отделилась от белоснежной девичьей шеренги у стены. Она обхватила до побелевших костяшек металлические прутья изножья и толкнула койку вперёд. Изголовье с холодным звоном врезалось в каменную стену. А Солнцева, обречённо прикрыв на мгновение глаза, в который раз за последние дни подумала: «Скорее бы всё это кончилось».

– Переборщила! – рявкнула Калинина. – Отодвинь обратно. Да на себя! Нет! Слишком сильно, о Великие предки! Верни назад, вот… нет!.. Да Крипта!

Солнцева ослабила хватку, не позволяя красной нити выскользнуть совсем, но теперь едва удерживая бахромящийся кончик. И невидящим взглядом уставилась на белое покрывало в серую полоску. Такое же белое, как стены, как сарафаны собравшихся в спальне неофиток.

Солнцева не ожидала, что Урожайная неделя будет… такой. Полной мучений и опасностей на Поверхности и необъяснимой муштры здесь, внизу, в казармах Подъёмной башни.

Девчонка в птичьей маске – Соловьёва – поставила наконец кровать как надо. Калинина молча оглядывала результат своих приказов, наматывая красную нить на ладонь. Придраться было больше не к чему – десять коек стояли идеальным рядом, боковина в полушаге от следующей боковины. Во всём этом, как и в безупречно натянутых пледах, острых пирамидках подушек, смысла было немного. Вернее только один – дисциплина, как объяснил в первых же их вечер после дня П. господин Борис – приставленный к ним ягинец. «Процесс перехода, – говорил он, – начинается с дисциплины. Не спорить, не разглагольствовать. Делать, как велено». И хотя Солнцева всё ещё не могла понять, какое отношение заправленная без заломов и складок койка имеет к предстоящему ритуалу Наречения, с ягинцем она не спорила. И делала как велено.

– Во славу предкам! – привычно поприветствовал их господин Борис прямо с порога.

Они едва-едва успели выстроиться у стены полным составом. А моток красной нитки был спрятан Калининой в карман сарафана в последний момент – под скрип отворяющейся двери.

– Да хранит нас их сила! – Хор девичьих голосов был таким стройным, что, если бы их тональность не разнилась, казалось бы, говорит один человек.

Солнцева едва заметно повернула голову, оглядывая шеренгу замерших справа соседок. Они все – в одинаковых белых сарафанах, белых чулках и белых сапогах – практически сливались и со стеной, и друг с другом. И только маски, пёстрыми пятнами выделяющиеся на фоне всего остального, делали неофиток заметными, различимыми. Десять девиц, всего три дня назад обитавшие каждая в отдельной комнате у себя дома. А теперь вынужденные сосуществовать друг с другом в крохотном пространстве.

Когда они оказались здесь в первую ночь после Дня Прощания, их было одиннадцать.

После привычного обхода, в котором господина Бориса сопровождала госпожа Руфина, ягинская знахарка, неофитки ровным строем отправились в трапезную. Вперёд, по тёмному коридору, расширенному волшбой и загибающемуся далеко впереди влево, вторя округлой форме Подъёмной башни. Было в этом всём что-то необъяснимо тревожащее: передвигаться по нему парами и в молчании, слышать тихий перестук каблуков, смотреть на белеющий в полумраке лысый затылок идущей впереди. Да и вообще быть запертыми на тридцатом этаже, между привычной жизнью и Поверхностью; и выбираться только в чужой, верхний город и только в определённые часы. Нынешний порядок вещей ужасно разнился с тем, к какому Солнцева привыкла, как они все, безликие дети Крипты. Разнился и угнетал.

Ей хотелось домой.

Шагая в ногу со своей парой – родственницей в почти идентичной маске, – Солнцева касалась мизинцем её мизинца. Чтобы не сбиваться с шага, не обгонять и не отставать от кузины, не попортить общей картины. В Подъёмной башне всё всегда должно было быть идеальным и ровным. Ряды кроватей в общей спальне и столов в трапезной, строй неофитов, лавки в бане, линии на покрывалах, лежащие по обе стороны от тарелок столовые приборы. Порядок и симметрия – и так во всём. Разумеется, в самом подземном городе тоже царила организованность. И для Крипты, и для самой волшбы симметрия была первостепенна – буквенные цепочки заговоров на стенах и земле всегда образовывали фрактальные узоры, иначе просто не работали. Фракталы вообще были повсюду. И всё же жители не ходили строем по улицам, и Солнцевой дома не приходилось выравнивать столовые приборы, прежде чем приступить к ужину.

В трапезной не было шумно, хотя мужская половина оказалась уже занята неофитами. Те в Урожайную неделю жили в противоположном конце коридора и пересекались с девицами лишь в общих пространствах – трапезной, рекреации, библиотеке.

За выставленными в идеальной симметрии столами в дальней части зала сидело около двадцати мальчишек в масках. Они держали спины ровными, а руки – на коленях под столом. И молчали. Удивительно, как быстро ягинцы их всех выдрессировали. Солнцевой помнилось, что даже один из них – Лисов – в былые времена умел создавать столько шуму на приёмах, что не справлялась и орава его дядек. А здесь стояла почти идеальная тишина.

– Помедленней! – Кузина, больно сцепив их мизинцы, резко дёрнула Солнцеву назад. – Не хочу остаться ещё и без завтрака.

Их ровный строй замер, едва последняя пара ступила в зал. И Солнцева, погружённая в мысли, едва не влетела в девицу, стоящую впереди. Первая пара, что возглавляла процессию – Воронина и Калинина – не дошла до столов пару шагов.

Скорее всего в такой муштре имелся какой-то смысл. Должен был. Но Солнцевой от неё становилось только больше не по себе. Будто недостаточно было ежедневных подъёмов на Поверхность. Будто недостаточно было самого факта, что они не могут покинуть башню, увидеть семью, родной город. Солнцева с трудом засыпала по ночам, несмотря на ужасную усталость, на волховское истощение. И всё никак не могла избавиться от ощущения уязвимости – и на Поверхности, и под ней: в казармах. Это чувство беспомощности было отвратительным.

Неофитки расселись по своим местам, пронумерованным так же, как и кровати в общей спальне. И только когда все спины в трапезной были выпрямлены, а все ладони – сложены на коленях под столами, господин Борис позволил приступить к завтраку.

Сидящая напротив девица в потрёпанной птичьей мас- ке – Соловьёва – наклонилась через стол в явном намерении что-то сказать. Но кузина Солнцевой резко зашипела:

– Когда я ем, я глух и нем! Молчи.

Двоюродная сестрица вообще была из девиц нервных.

Солнцева едва слышно хмыкнула.

За соседним столом уже вовсю расцветала негромкая беседа. Говорить-то не воспрещалось, нельзя было только шуметь. Но кузина была непреклонна в своей паранойе.

«Не привлекай внимания, не спорь, ни с кем не ругайся, ни с кем не дружи и никому не доверяй», – намертво засели в голове сестрицыны слова.

Солнцева молча пропихивала ложку с творогом в расширяющуюся прорезь маски. И только украдкой поглядывала по сторонам, готовая в любой момент сорваться с места и обороняться. Если понадобится.

Вокруг всё ещё было довольно тихо. Неприятная недотишина, какая бывает только в таких местах, как это, – огромных каменных залах с высоким потолком. Едва различимый шелест голосов и звон столовых приборов сливались в монотонный гул и растекались по пространству вокруг. Ощущения, подобные здешним, Солнцева испытывала лишь однажды – в палатах Центральной Крады, где пылал погребальный костёр её бабушки.

В трапезной царил привычный криптский полумрак, по стенам бежали буквенные орнаменты заговоров, а в нишах пылали свечи. Сегодня самобранные белые скатерти подали им творог с мёдом и квашеный хлеб с киселём. В Подъёмной башне кормили сытно – одно из редких здешних достоинств.

Солнцева перекатывала творог на языке, осторожно подглядывая то за одним соседним столом, то за другим. Потому что – как любила говорить Лада – нужно всегда быть начеку.

Её взгляд зацепился за едоков на другом конце зала. Примерно в двадцати шагах, в мужской половине, сидели два неофита, чья судьба была Солнцевой чуть менее безразлична, чем всех остальных: её детский ночной кошмар – Лисов и замерший подле него младший брат Ляли Котовой. Внимание привлёк именно последний, и первые пару секунду Солнцева потратила на раздумья, почему котовский отпрыск в принципе её интересует. Она заметила за собой эту внезапную привычку – периодически возвращаться к нему мыслями. Быть может, в этом была замешана заячья лапа; страшная тайна, ею порождённая, или клятва жизни, что пришлось дать лавочнице… Солнцева не знала наверняка. Но неприятным открытием стало ещё и то, что каждый раз, стоило ей наткнуться на Котова взглядом – в трапезной, рекреации или коридоре – её заполняло неуместное чувство, которое ощущать совсем не хотелось. Что-то подозрительно напоминающее беспокойство. Оно же охватывало её и сейчас.

Котов сидел неподвижно, со сложенными на коленях руками и идеально ровной спиной, будто и не слышал позволения господина Бориса приступать к трапезе. Чистая ложка лежала возле миски, горка творога, залитая мёдом, оставалась нетронутой. Он смотрел прямо перед собой, и выглядел чужеродно рядом с елозящими соседями. Да и рядом с самим Лисовым, вальяжно развалившемся на стуле напротив.

Это было странно. Едва ли братец лавочницы пришёл уже сытым, едва ли рискнул бы остаться без завтрака перед десятком мучительных часов на токсичной Поверхности.

Картонная кошачья морда медленно повернулась к ней. И хотя на таком расстоянии полумрак трапезной не позволял увидеть его глаз, только клубящуюся в прорезях тьму, – сомнений почему-то не было: младший брат Ляли Котовой уставился прямо на Солнцеву.

Она моргнула и поспешила скосить глаза на затылок Лисова. Не хватало только того, чтобы ей влезли в голову. Она продолжила наблюдать за Котовым краем глаза. И всё то время, пока она подглядывала, Лялин братец был так же прям и неподвижен. Так же держал руки под столом, не ел и не пил, не разговаривал.

Солнцева почти закончила с плошкой творога, когда Лисов вдруг резко обернулся. Быстрое движение, которое едва не заставило её поперхнуться. Солнцева прикрыла глаза, стараясь сосредоточиться лишь на завтраке и предстоящем очередном подъёме на Поверхность.

«К бесу, – решила она, набивая рот. – Это не моё дело. Не моё дело».

Ведь котовский отпрыск и его проблемы – это и вправду не её дело.

Завтрак для девиц закончился с первой поднявшейся из-за стола неофиткой. Следом за ней господин Борис всего одним жестом велел встать и всем остальным. Суетливая соседка Солнцевой – Соловьёва – в очередной раз попыталась допить едва начатый кисель. И в очередной раз глиняная чашка взорвалась в её пальцах под раздражённым взглядом ягинца.

Общественные бани были Солнцевой не в новинку. Конечно, дома у семьи её имелась водная комната: с глубокой чугунной купальной чашей, мыться в которой Солнцевой нравилось больше, да и было привычней. И всё же и мать, и сестра не раз брали её в общественные городские купели. Лада – для обрядов, мать – на те собрания женского круга, на которые принято приводить дочерей. Так что бани Солнцевой не были в новинку, и всё же здешняя – в самом сердце Подъёмной башни – неприятно удивила. Вместо колонн, гранитных моек-ракушек, ажурных кранов и прогретых мраморных столов неофитов ждало подгнившее дерево, плесень и ржавчина. Это было уродливое полупустое помещение с тяжёлыми железными тазами, единственным торчащим из стены водостоком и склизкие доски под ногами.

Оставив и одежды, и маску на общей длинной лавке в предбаннике, Солнцева, преодолев привычный прилив брезгливости, ступила в тёмный водный зал. Это была ещё одна неудобная необходимость – бывать здесь. Дважды в день – перед подъёмом на Поверхность и после возвращения. Омывать тело, очищать разум, избавляться и от родного осадка волшбы, и от ядовитых следов Верхнего города.

Солнцева старалась не смотреть по сторонам, опрокидывая на себя один железный таз за другим. От тяжести дрожали руки, а от едва тёплой воды по коже бежали мурашки. И всё равно краем глаза она видела их – остальных. Как бы ни пыталась этого избегать. Зрелище не из приятных – они все были одинаковыми. Одноцветными кукольными болванками. Без лиц, без волос. Один и тот же рост, одни и те же тела. И не отличить без масок, кто Калинина, а кто Соколова.

Она натёрла руки и тело золой, которая была здесь вместо туалетного мыла. И снова вцепилась пальцами в железный таз, собираясь с духом. С резким выдохом Солнцева опрокинула его на себя. Вода в нём совсем остыла.

Она вернулась в предбанник одной из последних. Там уже почти никого не было – только стучащая зубами девчонка у самого выхода из купели пыталась дрожащими пальцами застегнуть на затылке ремешки жутковатой маски овинника. Её фарфоровая кошачья морда, застывшая в вечном оскале, проводила Солнцеву чёрными прорезями глазниц. А та, стараясь не обращать внимания на Овинцеву, вся тряслась от холода, шлёпая босыми ногами по деревянным мосткам, закрывающим каменный пол.

Под потолком предбанника – узкие окна-бойницы. Стёкол в них не было, так что сырая прохлада Крипты беспрепятственно просачивалась в тесную раздевальную. Ещё одна причина здесь не задерживаться.

Разворачивая побелевшими пальцами кулёк из одежды, Солнцева пыталась унять ритмичную дробь собственных зубов. Но влажная прохлада предбанника покусывала кожу, а макушку обдавало ледяным дыханием окон. Ткань в руках ощущалась как-то неправильно. Слишком лёгкой. И Солнцева ускорилась, расправляя на деревянной скамье белый сарафан, на сарафане – панталоны, на панталонах – чулки, на чулках…

Руки замерли, и рифлёная ткань резинки выскользнула из пальцев. Справа звучно хлопнула дверь, и Солнцева дёрнулась от неожиданного удара. Но взгляда от скамьи оторвать так и не смогла.

«Великие предки…»

Заячья лапа.

Заячья лапа, которую она, конечно, снимала перед купанием… которую так аккуратно и тщательно, всё озираясь по сторонам, заворачивала в несколько слоёв своих одеяний… Она пропала. И в развёрнутом кульке из одежды была лишь пустота.

Солнцева упала на колени перед скамьёй. Громкий стук прокатился по предбаннику, эхом отразился от стен. Она сгребла чулки и панталоны, смяла пальцами ткань. Зубы застучали пуще прежнего, а тело заколотило так, как бывало с ней лишь в пике лихорадки. Её талисмана удачи больше не было. Её славный, любимый артефакт. Его украли. И видят Предки, Солнцева убьёт ту, кто это сделал!

Её бросят в катакомбы под Жандармерией, если тот, кто сделал это, пойдёт к ягинцам.

– Крипта, помоги… – прошептала она в пустоту предбанника, уже не чувствуя пальцев ни рук, ни ног.

* * *

Солнцева неслась по бесконечно-длинному коридору Подъёмной башни, всё убегающему и убегающему вправо. Грудную клетку туго опоясывала толстая нить, едва переливающаяся в свете настенных букв. Путеводный клубок, мерцающий в темноте, заметный лишь для одной Солнцевой, быстро катился вперёд по каменной кладке. Незримая нить, и так натянутая до предела, с каждым мгновением затягиваясь у хозяйки на груди всё сильнее, мешая дышать. Сарафан налипал на спину от пота. А Солнцеву всё равно колотило от холода. Или… то был не холод? Подступающие слёзы заставляли коридор смазываться перед глазами. А горло саднило. Наверное, это было ожидаемо. Не зря Лада никак не хотела распрощаться с собственным талисманом. Полоса удачи, которую даровала заячья лапа, должно быть, сменялась ужасными неудачами. В качестве оплаты. Или это просто самовнушение? Солнцева не знала наверняка, потому что информация об артефактах, подобных этому, была недоступна. Книги о них – под запретом. Но сложно было не заметить, что каждый раз, стоило Солнцевой снять с шеи лапу рогатого зайца, как всё начинало валиться из рук. Не самое страшное последствие, в сравнение ещё с одним: резко падающим настроением и ощущением ужасной пустоты внутри. Но тоже неприятно. Вчера и позавчера в бане у неё из рук выскальзывали тазы, из коробка высыпалась зола, смешиваясь с грязной водой на полу. В предбаннике лавки будто специально выскакивали под ноги, подставляясь углами прямиком под мизинцы. Ничего из этого нельзя было назвать серьёзной неудачей. Но сегодня… сегодня случилась настоящая катастрофа.

Сразу за неглубокой нишей в стене, где горело три факела, коридор резко уходил вправо. Солнцева замедлилась. Подъёмник, ведущий на Поверхность, был близко. И незримая нить тянула Солнцеву именно туда. Подхватывала, словно крючком под рёбра. И больно натягивалась, стоило хозяйке сбавить шаг.

Не дойдя до ниши пары шагов, Солнцева услышала приглушённый вскрик. Он донёсся откуда-то из-за поворота, заставляя неофитку остановиться окончательно. За вскриком последовала возня. Слышно было плохо, будто происходящее – что бы это ни было – разворачивалось далеко впереди. И едва ли угрожало Солнцевой сильнее, чем кража запрещённого артефакта. Нехорошее предчувствие, зародившееся внутри, никак не давало продолжить путь. Но незримая нить дёрнула вперёд, затянувшись вокруг тела так туго, что обожгла кожу сквозь сарафан. И следующие несколько шагов Солнцева сделала скорее механически, нежели осознанно. Волшба велела ей двигаться дальше.

Солнцева спешно миновала поворот и… почти застыла на месте. Клубок не позволил ей этого сделать, насильно утягивая вперёд. Остановись она – и пропахала бы маской каменную кладку пола. Впрочем, возможно, представшая перед ней картина того и стоила.

Первыми в глаза бросились белые одежды, ярким сероватым пятном сияющие в полумраке. Следующим – потрёпанная серо-белая маска. И, наконец, когда Солнцева узнала знакомый цокот в странном звуке, разливающемся по коридору, то окончательно осознала, что увидала. Она хотела было остановиться, но клубок ей не позволил. Ноги будто сами понесли вперёд. И совсем скоро Солнцева, почти против собственной воли, оказалась прямо перед Котовым. Младшим братцем лавочницы, от которого собиралась держаться подальше. Который сейчас прижимал коленом к полу судейскую дочку. Калинину. А та едва трепыхалась под ним, будто рыбёшка, оказавшаяся на мостовой.

Нить резко ослабла, перестав до боли стягивать грудную клетку. Клубок остановился, мягко мерцая у Калининой возле виска.

«Какого чёрта?»

Солнцева, должно быть, произнесла это вслух, потому что Котов медленно поднял голову. И на миг ей показалось, что в черноте прорезей кошачьей маски она видит влажный блеск зрачков.

Она похолодела.

– Привет. – Его голос показался каким-то отстранённым, а следующие слова… совсем неуместными: – Я – брат Ляли Котовой.

Солнцева, открывшая было рот, от неожиданности не сумела выдавить из себя ни звука.

– Она украла твой талисман, – продолжил Котов так невозмутимо и отрешённо, будто не давил коленом на грудную клетку Калининой. – Я забрал его. Тебе следует быть осторожнее. Иначе моей семье будет худо. И твоей будет худо.

Солнцева молча таращилась на него. Она так растерялась, что будто бы забыла вообще, как разговаривать. Как дышать. Котов тоже замолчал, глазея на неё в ответ. И Солнцева с запозданием сообразила, что он, вероятно, ждёт какой-то реакции. Едва заметный кивок был всем, на что она оказалась способна.

– Хорошо. – И, вероятно, этого движения было достаточно. Котов снова опустил голову, воззрившись на жертву под собой. – Мне не хочется, чтобы моей семье было худо. У меня хорошая семья. А ты хочешь навредить своей?

В тоне Котова не было угрозы, голос казался скучающим. Но так даже хуже. Солнцеву пробил озноб.

Коридор окутала тишина. Странная и тревожная, Солнцева давно не слышала такой – абсолютной. Вокруг не уловить даже треска факелов, даже далёкого перестука капели в вечной сырости Подъёмной башни. Солнцева перевела взгляд на Калинину – теперь уже подозрительно неподвижную. Она больше не дёргалась, не трепыхалась. И нити калиновых бус не стучали, не цокали друг об друга. Половина из них съехала на пол, открывая обзору нижнюю часть лица – болванки, что было вместо него.

Она отвела взгляд и дёрнулась, наткнувшись на застывший нарисованный прищур огромной кошачьей маски, что таращилась на неё снизу вверх. Котов снова запрокинул голову, и Солнцева снова встретилась с глянцевой чернотой в прорезях маски. Он будто чего-то ждал.

Она не знала, сколько бы они ещё так молчали, каждый замерший в нелепой позе, если бы наконец не сообразила – вопрос не был риторическим.

«А ты хочешь навредить своей?» – ей потребовалось ещё немного времени, прежде чем память его воскресила.

– Не хочу, – с усилием выдавила она из себя, чувствуя себя нелепо и… уязвимо одновременно.

Котов кивнул, удовлетворённый. А затем вдруг сорвал маску с лица неофитки, что прижимал коленом к полу. Вот так просто. Одним резким движением обнажил всю неприглядность, всё уродство криптских детей. Колкий цокот бусин вновь прокатился по коридору.

Солнцева едва подавила вопль – с губ сорвалось шипение. И дёрнулась было к Калининой, но остановилась, вовремя передумав. Занесённая нога так и застыла в воздухе.

– Я попрошу тебя не шуметь, – отстранённый голос Котова доносился, как сквозь пуховое одеяло. – Мне нужна тишина.

Солнцева в ужасе таращилась на неподвижную Калинину перед собой.

– Что ты собираешься?.. – едва слышно начала было она, но Котов нетерпеливо перебил:

– Я, конечно, изменю её память.

– Конечно… – повторила она, а затем встрепенулась. – Что?..

– Обращусь к практикам психургии, – сообщил он так, будто был ей наставником, будто они были в классе. – Возможно, будет нужна твоя помощь. Нам нужно избавить её от знаний о талисмане… М-м… до Наречения мы слишком слабы, так что вмешательство не получится аккуратным. Я поч- ти уверен, что последствия будут сильными. Может, слабоумие, может, галлюцинации…

Он говорил совершенно монотонно, и будь они действительно в классе, Солнцева давно заскучала бы, потеряв бы нить повествования. Вот только они были не на уроке. И он говорил совершенно ужасные, страшные вещи.

– …припадки…

– Она ведь Калинина, – прервала его Солнцева. – Ты не можешь просто… раздробить ей мозги.

– Не я, а мы, – поправил Котов, и от этого его замечания Солнцевой сделалось совсем плохо. – Мне, очень вероятно, понадобится помощь. И формулировка «раздробить мозги» неуместна, потому что…

– Ты не…

– Если ничего не сделать, то тебя отстранят и направят в Жандармерию, – нетерпеливо перебил он. – Будут допрашивать или пытать. Ты расскажешь о моей сестре. Тебя отправят в катакомбы, а Лялю на лобное место. Я вижу лишь два решения этой проблемы.

– Повредить ей рассудок?

– Или можно просто убить, – кивнул Котов.

У Солнцевой перед глазами замелькали чёрные пятна.

– Но я бы предпочёл психургический метод, если ты не возражаешь.

– Великие предки, – прошептала она, силясь отогнать мысли о том, что он мог бы сделать с ней самой, если она будет противиться. – П-послушай, но…

– После изменения памяти всё равно есть шанс остаться в добром здравии, – поучительным тоном произнёс он. – Это меньшее из зол, не понимаю, зачем ты меня отвлекаешь?

Солнцева не могла даже пошевелиться.

Котов поднёс руку к прорези своей маски. А в следующий миг до крови укусил себя за большой палец. От едва различимого шелеста слов, поползших по коридору, Солнцеву затошнило. Заговор, легко срывающийся с его губ, Солнцева не хотела бы знать. Не хотела бы слышать больше никогда.

Она почувствовала, как немеют руки. Медленно, сантиметр за сантиметром – фаланги пальцев, ладони, предплечья. Было похоже на воздействие волшбы, но она знала – это вовсе не оно. Только страх. Осознание того, что происходит, и липкий ужас, им порождённый. Понимание, что за решение ей придётся принять. Что за решение она уже приняла.

«Потому что бездействие – тоже действие…» – младший брат любил повторять эту фразу.

Солнцева стояла в молчаливом оцепенении и наблюдала, как бледнеют пальцы Котова, порхающие над смазанным, стёсанным лицом судейской дочки. Как ломаные багряные линии расчерчивают его ладонь, как вниз срываются крупные капли – такие же блестящие и красные, как бусины половинчатой ягодной маски Калининой. Как его кровь растворяется в воздухе, так и не тронув изувеченной кожи чужого обнажённого лица.

Это было похоже на плохой сон, который будто когда-то уже приходил раньше. И от чувства непонятного повторения становилось ещё гаже – Солнцева снова ничего не делала, лишь смиренно смотрела. Принимала. Соглашалась.

Она ничего не могла сделать. Было страшно помешать Котову, было страшно ему не мешать. Что он может сделать с ней самой? Что случится, если с Калининой не сделать ничего? Ведь она направлялась к подъёмникам башни. Значит, к ягинцам. Значит, Калинина бы настучала. Она собиралась избавиться от Солнцевой, заточить её в подземельях Крипты… Бросить туда умирать, потому что не получившие лица Отверженные не живут долго. Волшба убивает их. Крипта убивает их.

Значит, Калинина собиралась убить её. Не своими руками… так должна ли Солнцева вмешиваться?

«Он просто защищает свою семью, – убеждала она себя, глядя, как Котов оседает на пол, теряя силы на глазах. – Он просто… не может поступить иначе…»

Ляле бы грозила смертная казнь. Ладе бы грозила смертная казнь, ведь выйти на неё – проще простого.

«Я просто… защищаю свою семью, – сказала себе Солнцева.

Она тяжело сглотнула. А Котов уже близился к завершению ритуала.

Солнцева ему так и не помешала.

* * *

Удивительно, насколько иначе воспринимались жители Поверхности. Удивительно, как слабы они были против даже самой лёгкой волшбы. Удивительно, какой всесильной Солнцева себя там ощущала. Она никогда прежде не чувствовала ничего подобного. Особенно против жёсткой иерархии Крипты, где ты – никто, если слаб. Где ты никто, если семья твоя – никто.

В Москве всё было иначе. В Москве Солнцева была… всем.

Поднимаясь на Поверхность пять дней кряду, она успела к ней попривыкнуть. К высокому куполу неба и острым солнечным лучам, к калейдоскопу лиц, одежд, звуков и… свету. Открытым пространствам. В первый час они всё ещё могли почти довести её до истерики. И было сложно побороть панику, не сбежать, не уползти обратно под землю, не скрыться от нависающей со всех сторон пустоты. Но страх отступал мало-помалу, становился терпимее с каждой минутой.

Её жертвой – её будущим даром Крипте – была девчонка, заигравшаяся сглазами. Очень плохими сглазами. Она проклинала людей, она наслала смерть. И тень волшбы – тёмная дуга, очерчивающая её силуэт – была заметна даже на расстоянии километра. Солнцева была рада, что наткнулась именно на неё. На Поверхности ей было не место, больше нет. Она принадлежала другому городу с тех пор, как посмела украсть его дары. Волшбу.

Когда Солнцева открыла глаза этим утром – на шестой день после начала Урожайной недели – то поняла, что это случится сегодня. Её последний подъём на Поверхность в нынешнем облике, нынешнем статусе. До торжества Наречения остались всего одни сутки. Скоро всё кончится: сбившийся в комки пух в старой казённой перине, каменная подушка, чужое дыхание по ночам, страх за свою жизнь. И сама безликая неофитка, по ночам надевающая солнечную маску; днём примеряющая чужие личины.

До утреннего обхода было ещё долго. Но давно очнувшаяся от урывочного, неглубокого сна Солнцева не могла больше лежать. Нервное возбуждение, почти исступление не позволяло оставаться неподвижной. Потому что в голове набатным боем стучала лишь одна мысль – «Сегодня».

Она спустила ноги с кровати, воровато озираясь по сторонам. Время слишком раннее – на каждой подушке темнели затылки, перетянутые ремешками масок. На каждой, кроме первых двух коек – те были пусты. Совершенно голы, с них сорвали даже покрывала с серыми полосами. Потому что они теперь были ничейными. Солнцева задержалась взглядом на одной из них – первой, стоявшей почти у самой двери. Это была койка Калининой. Позавчера она просто не вернулась с Поверхности. И никто её не искал, никто ничего не сообщал её семье. Потому что «случившееся в Урожайную неделю останется там же».

Солнцева резко отвернулась от пустой кровати.

Её пальцы привычно огладили узор вышивки на голенищах сапог после того, как она натянула их на ноги. Вышивку-оберег они делали вместе с Ладой, шепча слова простенького защитного наговора. Она скучала по старшей сестре. Она скучала по Солнцеву-младшему, неразговорчивой матери, отцу и деду. Солнцева скучала по дому. И как никогда была полна готовности сделать всё, чтобы туда вернуться. Всё, что угодно.

Лапа рогатого зайца огнём горела, обжигая ключицы. Она пускала тёплые волны кругами от солнечного сплетения. Подгоняла кровь и сердце, делая нервное возбуждение практически невыносимым. Но Солнцева была ему рада – этому сложному чувству, одновременно приятному и неприятному. Она была рада ощутить его снова, потому что после того, что Котов сделал с Калининой, она не могла чувствовать ничего. Совсем ничего. Кроме страха, перешедшего в пустоту.

«Не Котов, – промелькнуло в голове. – Мы оба».

Когда ягинец привёл девиц на завтрак, мужская половина уже полнилась неподвижными неофитами. Их ряды тоже поредели – человек на пять, насколько могла судить Солнцева, изредка бросавшая быстрые взгляды в их сторону.

Скатерть-самобранка неторопливо развернулась на столешнице, когда господин Борис отдал команду. Пёстрая жёлто-красная вышивка на кайме напоминала о доме. У матери Солнцевой была такая же – белая, с мелким геометрическим орнаментом, бегущим по краю.

За столом через проход от Солнцевой пустовал один из стульев. А ещё через проход бесхозными стояли сразу два.

Она не хотела думать об этом.

Никто в подземном городе не знал, что случалось с теми, кто не вернулся с Поверхности. Никто никогда их больше не видел, даже их тел. И никто никогда больше о них не говорил. На место невернувшихся неофитов – чьих-то детей, братьев и сестёр – приходила пустота. Они исчезали с семейного древа, из своих домов и из памяти. Из самой истории Крипты. Будто бы их никогда и не было. И это было так привычно – просто не думать о «маленьких неприятностях», как из года в год их называли старейшины.

Один из стульев за столом через проход пустовал. И Солнцева знала, почему.

Это была её вина.

«Нет-нет-нет, прекрати! – велела себе. – Не думай об этом, не думай о ней».

Она отвернулась, зажмурившись. А когда открыла глаза, уставилась в собственный стол. Самобранная скатерть, чуть сморщившись, выталкивала из себя кушанья. И пока соседки накладывали по плошкам гречневую кашу с грибами и маслом, Солнцева пыталась выровнять дыхание.

«Я скоро вернусь домой. Скоро».

Она заставила себя потянуться за горшочком гречневой каши, когда краем глаза заметила движение далеко впереди. Там, куда сам собою всё возвращался и возвращался взгляд. Изо дня в день. Там, куда она не хотела смотреть.

Тихий гортанный смех Лисова было невозможно услышать на таком расстоянии. Но Солнцева знала его слишком хорошо, помнила наизусть его звучание. И потому хватило одного вида подрагивающих плеч и чуть ссутуленной спины, чтобы понять – тот смеётся. Она не глядя накладывала кашу в плошку, с тревогой наблюдая за сценой, разворачивающейся за столом её детского врага. И чувствовала, как зачастило в груди сердце, как страх, и злость, и стыд – будто огромный змеиный клубок – начинают шевелиться где-то глубоко внутри, разворачивать и сворачивать кольца. Потому что вторым и, вне всяких сомнений, главным участником спектакля за столом Лисова был Котов. Котов, сидящий безмолвно и неподвижно, как и все предыдущие дни. Котов, за чей шиворот сейчас другой неофит методично накладывал гречневую кашу с грибами и маслом. А он словно ничего не замечал. Не двигался, будто кукла с истёкшим заводом – со сложенными под столом руками, прямой спиной и маской, обращённой вперёд. Было сложно осознавать, что мальчишка, безропотно позволяющий вывалить себе за шиворот завтрак, и неофит, лишивший Калинину рассудка, бросивший её на Поверхности – один и тот же человек. У Солнцевой трапезная закачалась перед глазами от понимания, что Котов просто позволял им всё это с собою делать.

Лисов по-хозяйски обернулся на дверь, где дежурил господин Борис. А потом чуть приподнялся и, едва заметно взмахнув рукой, заставил подняться в воздух глиняную чашку, до краёв заполненную густым киселём. Не нужно было гадать, что произойдёт дальше. Солнцева успела прикрыть глаза прежде, чем чашка с глухим стуком врезалась прямо между глаз картонной кошачьей маски. Солнцева даже не знала, действительно ли услышала этот стук или это всё игры разума – но в тот миг, когда звук удара коснулся ушей, внутри у неё будто что-то оборвалось.

Она открыла глаза. Котов по-прежнему неподвижно сидел за Лисовским столом, будто заговорённый. Крупицы гречневой каши рассыпались по плечам, на белом вороте расплывались тёмные жирные пятна. А с маски тянулись густые нити овсяного киселя.

Солнцева откуда-то знала, что делать. Решение само собой появлялись в голове. Поднявшись со своего места, она ловко выскользнула из-за стола.

– Что ты делаешь? – Шипение двоюродной сестры, ударившее в спину, Солнцева отметила лишь краем уха.

Она лавировала между женских столов – занятых и пустующих – направляясь к мужской половине. В трапезной гул, объёмный и однородный, не изменился ни на миг. Всё так же стучали ложки о пузатые бока глиняных плошек, всё так же гудели голоса, сливаясь в один. И никто будто и не обращал внимания на девицу, пересекающую зал наперекор всяким правилам. И Солнцева знала, замечала, как неофитки и неофиты, поворачивая на миг голову в её сторону, спешили снова уткнуться в тарелки. Мгновенно принимая вид, будто ничего странного не происходит.

Она приближалась к столу Лисова быстрым и уверенным шагом. Шла вперёд, странно забавляясь поведением остальных. А ещё тому факту, что первым человеком, хоть как-то реагирующим на её действия, стал… Котов. Он, до того молча и неподвижно всё стерпевший, качнулся на стуле, заметив приближение Солнцевой. Будто вышел из транса. Котов поднял голову. И она снова встретилась с чёрным глянцевым блеском его глаз в прорезях.

Она знала, что делать. Но едва ли до конца понимала, зачем.

Солнцева не дошла до лисовского стола тройку шагов, вскидывая на ходу руку. Расстояние их теперь разделяло не слишком большое. Значит, она справится.

– Сзади! – воскликнул неофит, что сидел прямо напротив Лисова.

«Заметили, – подумала Солнцева с неожиданным для себя мрачным весельем. – Неужели?»

Поднятая ладонь онемела, холод спешно сбежал по предплечью. А Лисов не успел и обернуться. Ножки стула под ним подломились. И он беспрепятственно рухнул бы на пол, если бы волшба не подтолкнула его чуть вперёд. И прежде чем оказаться среди обломков стула, Лисов врезался головой в край столешницы. Фарфоровый хруст, расколовший повисшую тишину, прозвучал для Солнцевой будто музыка.

Вот так.

Рука, полностью потеряв чувствительность, плетью повисла вдоль тела. Но это уже было неважно. Она сделала, что хотела. Длинная кривая трещина бежала по рыжей лисьей маске – от правого уха до самой нижней челюсти. Лисов сидел на полу и молча смотрел на неё, ничего не предпринимая в ответ. И только грудь его тяжело опускалась и поднималась.

– Грубо, – вдруг прокомментировал Котов.

И его голос – снова невозможно спокойный и отстранённый – вырвал Солнцеву из оцепенения. Она моргнула – один раз, второй, завертела головой, оглядываясь по сторонам. Никто больше не делал вид, будто ничего не происходит. Неофиты и неофитки смотрели на неё, все как один, таращились медвежьими, кроличьими, бесовскими мордами. А вокруг стояла погребальная тишина.

«Зачем я?..» – промелькнуло вдруг в голове.

– Что здесь творится?!

Острый металлический стук каблучных набоек господина Бориса гулким эхом отразился от стен. И взгляд Солнцевой в панике забегал по неофитским маскам вокруг.

Солнцева затаила дыхание, не в силах заставить себя даже обернуться.

«Зачем я…»

Котов вдруг перегнулся через стол, почти утыкаясь носом в макушку сидящего на полу Лисова. И капля овсяного киселя сорвалась с серой кошачьей морды прямо тому на плечо.

– Ты разбила его маску, – сообщил братец лавочницы.

И Солнцева набрала в грудь воздуха, собираясь сказать, что не хотела, но…

Лисов одним резким движением отшвырнул от себя Котова. С такой силой, что тот влетел в спинку своего стула, едва не опрокидываясь назад вместе с ним.

– Я убью вас обоих, – сказал Лисов, медленно поднимаясь с пола.

Голос его сочился одновременно весельем и злостью. Лисов прижал ладони к половинкам маски, удерживая те на месте. И Солнцева подумала, что он едва ли шутил.

«Великие предки…»

– Я спросил, – чужие пальцы больно впились в плечо Солнцевой, – что здесь творится?

Господин Борис развернул её грубым и резким движением, и она дёрнулась, встретившись на миг с ртутным взглядом ягинца. Он быстро оттолкнул её, принявшись рыскать глазами по маскам неофитов, сидящих за лисовским столом. Задержался на вымазанном киселём Котове и окончательно остановился на самом Лисове.

– Ты! – рявкнул он ему. – Марш в казармы, приведи себя в порядок. Рысью! Пшёл! А ты, – ягинец ткнул пальцем в Котова, а затем – и в саму Солнцеву, – и ты, наряд на кухне и наряд в бане…

«Проклятье!» – Солнцева обречённо прикрыла глаза.

– …Поверхность сегодня вы не увидите. Остальные что? Наелись уже?

Все маски как по команде резко отвернулись, неофиты и неофитки молча уткнулись в тарелки. А Лисов, не сказав ягинцу в ответ ни слова, медленно и вальяжно направился к высоким дверям трапезной.

«Одними банями ты не отделаешься. Ни ты, ни твой плешивый приятель», – раздался его голос прямо у Солнцевой в голове, когда Лисов, проходя мимо, столкнулся с ней взглядами. Прежде чем она успела отвести глаза, в голове прокатилось: «Не желаешь повидать братца, милая?»

– Что? – вырвалось у неё.

Но Лисов не ответил, удаляясь всё дальше. Она резко повернула голову и уставилась ему в спину, пытаясь понять, что имелось в виду. Но громкий голос ягинца быстро вернул её мысли в прежнее русло:

– Живо на кухню! Вы оба.

– Да, господин, – покладисто отозвался Котов, поднимаясь из-за стола.

Трапезная снова наполнилась привычной недотишиной. И неофиты, вернувшись к каше с грибами и киселю, проводили до дверей двух провинившихся сверстников взглядами, полными совершенного равнодушия.

Удивительно, как шесть дней в Подъёмной башне и на Поверхности их всех изменили.

На кухне госпожа Руфина выдала Солнцевой и Котову широкобокие корзины, доверху наполненные самобранными скатертями. И отправила их в близничную[17] – смежную комнату, где стояли железные чаны с водой. Стирка Солнцевой была не в новинку. Артефакты вроде скатерти-самобранки или шапки-невидимки опасно было отчищать волшбой. С Котовым они больше не обмолвились ни словом. Солнцева, целиком отдавшись чувству вины и самобичеванию, почти перестала замечать его присутствие. Не обращала внимание ни на что вокруг. Только механически выполняла порученную работу. Она думала о доме и о том, как всех может подвести, о заячьей лапе, о том, почему вообще решила напасть на Лисова. Сейчас это казалось особенно бессмысленным.

– Это клятва. – Голос Котова вернул её в реальность. – Она стребовала с тебя клятву, да?

Солнцева только сейчас заметила, что вокруг – длинные тёмные деревянные лавки, покрытые слизью подгнившие мостки на полу и железные тазы. Они больше были не в близничной. И Солнцевой потребовалось несколько секунд, чтобы с запозданием вспомнить, как шла сюда через всю Подъёмную башню.

– Ты громко думаешь, – тем временем продолжал Котов. – Ты знаешь это? Не уметь защищать разум – это довольно опасно, не говоря о том, что стыдно.

Солнцева даже не посмотрела на него, потянувшись к стоящей на скамье дымнице. Госпожа Руфина велела им обкурить баню, прежде чем приниматься за уборку.

– Ляля ничего мне не говорила, если тебя это беспокоит, – сказал Котов. Его раздражающе-сонный голос прозвучал ближе, почти над самым её плечом. – Но… исходя из того, что я мог наблюдать всю неделю, ты дала ей клятву. Клятву жизни, раз моя судьба так тебя беспокоит.

– Какой ты умный, – пробормотала Солнцева, отшатываясь от него.

– Спасибо, я это знаю, – вежливо отозвался Котов, так, будто совершенно не услышал сарказма. – Моя матушка – из Полуниных, они ритуалисты.

Солнцева впервые за долгое время осознанно и по собственной воле посмотрела на него:

– И что?

– Полунины внесли изменения в ритуал клятвы жизни, – ответил Котов. – Что ты чувствовала, когда шла мне на помощь? Что именно заставило тебя так поступить?

– Ты издеваешься? – прошипела она.

– Нет, – просто ответил он. – Мне любопытно, как она действует. Ты слышишь какой-то внутренний голос или…

– Я тебе не подопытная шишига, Котов, – обрубила Солнцева.

Она сняла решётчатую крышку с дымницы и опустила внутрь пальцы, почти касаясь углей. Обычно накалить их не составляло труда, но Солнцева уже истратила за сегодня ощутимый запас сил.

– Шишиги не умеют разговаривать, – чуть помолчав, сообщил неофит. – Почему ты не хочешь рассказать? Это ведь занятно. Ты пришла мне на помощь, хотя в этом даже не было нужды. Знаешь, мы не потратим здесь время зря, если ты хотя бы расскажешь о своих ощущениях.

Угли под пальцами Солнцевой наконец вспыхнули оранжевым. Дыхание жара – стремительное, мощное – почти лизнуло верхние фаланги, но она успела отдёрнуть руку. Слова Котова не сразу дошли до неё.

«О своих… ощущениях?» – Она не могла поверить, что действительно слышала это.

– Зачем ты это делаешь? – Она обняла себя руками, поднимая взгляд на собеседника. – Издеваешься.

Котов отчего-то отзеркалил её позу, точно так же складывая руки на груди.

– Я не издеваюсь, – довёл он до её сведения. – Почему ты так говоришь?

Она оставила его вопрос без ответа. Молча и аккуратно высыпала в дымницу шарики можжевеловой смолы из жестянки, которую выдала госпожа Руфина. Солнцева не хотела общаться с Котовым. Она не хотела находиться с ним рядом. Он был странным, пугающим и… каким-то неправильным. Не таким.

Без разговоров в пустой бане сделалось почти мертвецки тихо. И только тихо шипела смола, плавясь на раскалённых углях.

– Я хочу знать, как работает клятва жизни Полуниных. – Меланхоличный голос Котова вновь нарушил молчание. – Я планирую поступить на ритуалистику, поэтому твои ответы могли бы мне очень пригодиться. Что бы ты хотела в обмен на них?

Солнцева отвлеклась от окуривания. Слова Котова выдавали живой интерес, но интонация – безразличие. Этот братец Ляли Котовой был каким-то пришибленным.

«Какие же вы все странные», – подумала она, скользя взглядом по белой полосе на картонном кошачьем носу.

– Так что? – не сдавался он.

– Ничего.

– О, это очень щедро с твоей стороны.

– Нет, Котов! – зарычала она. – Я не собираюсь заниматься этой ерундой, найди себе кого-нибудь другого!

– А-а, – несколько заторможенно протянул он. – И я никак не могу изменить твоё решение?

– Будет чудесно, если просто отстанешь.

– Понятно, – сказал он.

Солнцева обречённо вздохнула и вернулась к работе. Стараясь не замечать душевнобольного напарника, стараясь вообще забыть о его существовании.

– Я уверен, что ты передумаешь, – вдруг сказал Котов. – По поводу клятвы Полуниных.

Краем глаза она видела, что неофит наконец тоже принялся за окуривание. Накалил угли одним щелчком пальцев, быстро отправил в дымницу застывшие крупицы смолы – глянцевые и тёмно-бурые.

– У нас бы получился удачный союз. Я – твой самый безопасный, надёжный и быстрый источник информации. А ты – ценный и редкий представитель подвергнутых клятве.

Солнцева ничего не ответила, с пущим усердием принявшись выписывать дымницей восьмёрки в воздухе над головой.

– К тому же Лисов теперь от нас не отстанет, – невозмутимо продолжал брат лавочницы. – Будет разумно держаться вместе.

Этот его аргумент звучал уже лучше, но Солнцева всё равно делала вид, будто и забыла о чужом присутствии, и не слышит ни единого звука, вылетающего из его рта.

– А если в процессе исследований я бы смог понять, как стороннему человеку снимать клятву, – чуть помолчав, снова подал голос Котов. – То совершил бы настоящую революцию в ритуалистике, – он снова щёлкнул пальцами. – А ты бы стала свободна.

Руки Солнцевой, сжимающие пузатый сосуд, замерли в воздухе, так и не описав полную восьмёрку. Она медленно повернула к нему голову. Котов стоял шагах в трёх, их разделял ряд скамеек и два таза, перевёрнутых вверх дном. Картонная серая кошачья морда была неподвижна.

– А ты сможешь? – спросила Солнцева. Неожиданно для самой себя.

– Мы не можем этого исключать, – меланхолично ответил он. – И я приложу все усилия. Такого ещё никто не делал. Но я считаю, наш разум бесконечен. Конечно только время.

Солнцева оставила горшок и устало опустилась на скамью. Этот день совсем её вымотал. Вся Урожайная неделя вообще.

Она так хотела домой.