Наши дни

Поезд покачивался из стороны в сторону под завывания ветра в тоннеле. За чёрным окном – такая же темнота. В ней отражались стрекочущие лампы вагона, бледные пассажирские лица, подсвеченные экранами, и расклеенные по стенам схемы, больше похожие на творения пауков, чем людей.

Лена с удовольствием пялилась на пассажиров – то одного, то другого – в основном, погружённых в свои телефоны. Они рано или поздно поднимали глаза, будто чувствуя чужой взгляд. И Лена не сразу отворачивалась, немного наслаждаясь, немного веселясь из-за их недоумения, а потом – и недовольства. Люди не любят, когда на них таращатся, это уж точно. Женщина напротив в конце концов не выдержала и встала. Мужчина в начале вагона принялся одёргивать воротник куртки, полагая, что дело в этом. Но это было не так. Лариной просто нравилось их раздражать.

Она скрестила ноги под сиденьем и постукивала по полу носком ботинка. Через пару минут и одну станцию почувствовала, как недовольный взгляд соседа слева прожигает висок. Лена улыбнулась, повернувшись к нему. Но мужчина тут же отвёл глаза и уставился в свою газету.

«Газета?»

Лена с любопытством заглянула ему через плечо. Не столько чтобы снова позлить, сколько потому что увидела заголовок. Газеты, кто мог бы подумать! Ларина видела, их раздают у входа в метро. И ей тогда подумалось, что они смотрятся здесь вообще-то довольно уместно: среди старомодной лепнины на капителях колонн и древних тяжёлых стеклянных дверей, ходящих из стороны в сторону под напором толпы.

Сосед то ли действительно с головой погрузился в чтение, то ли просто боялся открытых конфликтов. Лена, не удержавшись от очередной шалости, так низко склонилась над его газетой, что почти утыкалась носом в отвратительную фотографию, занимавшую половину разворота.

А мужчина терпел.

Ларина быстро просмотрела статью, озаглавленную «Смерть на Крутицкой набережной: продолжение серии “Мормо”?» Поезд набирал скорость, и вагон шатало с такой силой, что буквы на странице прыгали перед глазами. Но Лена всё равно упрямо читала, то и дело кидая короткие взгляды на фотографию.

«…В квартире на Крутицкой набережной обнаружено тело светского обозревателя Сергея Ивашёва. По предварительным данным, мужчина скончался от ножевых ранений. Это третий случай гибели при схожих обстоятельствах за последние месяцы…»

Ларина снова посмотрела на фотографию. Странное было зрелище, конечно. В кадр попал край дивана, добротного и явно дорогого. Полотнище ткани, под которым угадывался силуэт тела, выглядело гротескно на фоне вычурного великолепия интерьера.

«…Следствие не подтверждает информацию о ритуальных атрибутах на месте преступления. Официальные комментарии от Надзорной палаты относительно появления еловых веток, якобы оставленных во рту жертв предполагаемого серийного убийцы, на данный момент отсутствуют. Неизвестно также, были ли подобные предметы обнаружены в ходе осмотра тела Ивашёва.

Вместе с тем, как сообщил редакции источник, близкий к следствию, на месте последнего преступления вновь были зафиксированы надписи, оставленные на стене – ранее аналогичные уже упоминались в ряде эпизодов.

По данным собеседника, расследование продолжается, однако о наличии подозреваемых пока не сообщается. Официального подтверждения этой информации получить не удалось».

В нижней части страницы был размещён ещё один снимок, такой тёмный, что казался чёрно-белым, и настолько смазанный, что различить на нём что-то было непросто. Лена уже видела его раньше. Это была фотография, которая просочилась в прессу после новости о второй жертве. Первая фотография с места преступления. Маленький, украдкой вырванный у следствия кадр. На нём был виден угол распахнутой двери. Огромные тёмные буквы, выделяющиеся на светлой стене, убегали в темноту и исчезали за границей снимка. Они складывались в зловещее:

«М О Р М О»

Этот кадр произвёл в своё время столько шума, что новостные заголовки с тех пор стали называть преступника – предполагаемого серийного убийцу – именно так.

Мормо.

Лена откинулась на спинку сиденья.

«…появление еловых веток, якобы оставленных во рту жертв предполагаемого серийного убийцы… – прокручивала она в голове. – …официальные комментарии… отсутствуют».

Ларина хмыкнула. И, наверное, это было последней каплей, потому что сосед слева наконец резко к ней повернулся. Ларина невозмутимо встретила его взгляд, полный праведного гнева. Было маловероятным, что он решится ей что-то сказать: он не казался человеком, который может за себя постоять. А Лена благоразумно не раздражала тех, кто мог бы.

Сосед вышел на следующей станции, вагон вообще почти опустел. А Лена осталась сидеть на месте, глядя на собственное отражение в чёрном стекле напротив. Ларина ободряюще себе улыбнулась. А женщина, сидевшая рядом, почему-то брезгливо отодвинулась. Быстро поймав её взгляд в тёмном окне, Лена ухмыльнулась и ей тоже. Лариной вообще нравилось улыбаться, но ещё и потому что людей в метро это необъяснимо бесило. Иной раз, когда Лена раздавала улыбки то одному, то другому пассажиру, ей казалось, что некоторые из них с радостью бы её удавили.

Лене нравилось в метро. Здесь было при-коль-но.

* * *

– Может, подойти к ней? – спросил Мицкевич, кивая в сторону Сафаевой.

Они привычно коротали в Миусском сквере окно между занятиями. Ели чебуреки, онемевшими от мороза пальцами комкая промасленную бумагу. Поглядывали на корпуса университета, торчащие из-за заснеженных деревьев. И вообще наслаждались жизнью. Ну, почти…

– Она п-пошлёт, – отозвалась Лена, упорно игнорируя разрастающееся внутри непрошеное чувство… если и не стыда, то чего-то очень близкого. – Меня уже сто раз п-посылала, но мо-можешь попробовать.

Сафаева пила горячий шоколад, сбросив сумку на скамейку. Стояла в гордом одиночестве – волосы и ворот пальто мокрые от снега – и таращилась перед собой. И даже на таком расстоянии было видно, что у неё заплаканные глаза.

– За что они её так?

– Н-не знаю, – солгала Лена.

И опустила взгляд на выложенную плиткой дорожку, проглядывающую сквозь снежный настил.

Недавняя Ленина шалость, маленькая месть, оказалась горящей спичкой, брошенной в сухую траву. Всего лишь крошечная приписка, одна-единственная строчка… И по коридору поползли осторожные шепотки. Одна фотография, другая, третья – а потом слухи, словно пожар, охватили весь университет. Затем другие университеты. Эта сплетня о еловых ветках, пожирающая студенческие компании одну за другой, перекинулась на улицы города. Пока в конце концов не оказалась в газетах.

В тот день, когда Москва увидела громкие заголовки о ритуальных атрибутах на местах преступления, Миша Акимов впервые не пришёл на занятия. Это было не в его правилах – пропускать. Пусть учился он так себе, скорее покупая готовые рефераты у той же Сафаевой, чем делая их самостоятельно, но господин староста никогда не прогуливал. Из-за своего места в тайном студенческом обществе Диля или из-за собственного отца, но Миша исправно ходил на лекции и семинары. Даже когда болел.

Лена оторвалась от изучения собственных ботинок.

Акимов пропустил всего один день. А когда вернулся, Альбина Сафаева изменилась окончательно. От прежней заучки-отличницы осталась лишь тень. С припухшими всё время глазами и носом, осунувшаяся, измученная и молчаливая. Не было никаких причин сомневаться – Акимову крепко досталось за его болтовню о еловых ветках. А он во всём обвинил Альбину. И наказание, к которому, очевидно, подключились и другие «кентавристы», наверняка было просто ужасным. Хоть и не удивительным.

Ларина скомкала бумагу, расправившись с чебуреком. И снова бросила короткий взгляд на Сафаеву.

Недавняя шалость, желала Лена того или нет, дала толчок чёртовой травле. И хотя Ларина могла сказать наверняка, что маленькому студенческому обществу просто нужен был повод, её раздражали мысли о том, что она была той, кто его предоставил.

– Может, Дилю ска-сказать? – спросила она.

– Думаешь, он не знает?

– Тоже верно.

Их университет имени Альфонса Шанявского, офицера, золотопромышленника и мецената, вообще не казался тем местом, где подобное поощрялось. Кружки, конференции, организованные поездки за город, внеклассные научные проекты – преподаватели явно были заинтересованы в том, чтобы подопечные из зашуганных одиночек-первогодок превратились в сплочённый фронт на выпуске. Но почему-то никто будто не замечал, что творилось с Альбиной Сафаевой. Что происходило с самими «кентавристами». Никто, даже Диль. Особенно он.

– К-как считаешь, – начала была Лена, когда они медленно двинулись по аллее в сторону учебных корпусов. – Она всё ещё с ними?

Потому что спросить у Сафаевой напрямую она не решалась. Как и вообще подходить. В первую очередь ей было неловко. А во‑вторую – за минувшие несколько дней Альбина ясно дала понять, что не хочет ни с кем разговаривать. Будто обросла колючками. Даже её прежний исследовательский пыл совсем потух. Альбина больше не тянула руку на семинарах, не шептала подсказки. Сидела, уткнувшись в конспекты и не поднимая головы до самого конца пары. Наблюдать за этим было почти больно.

«Я ничего не могу сделать».

Потому что переключать праведный гнев «кентавристов» на себя было бы одним из самых идиотских поступков. Хоть и очень благородным, конечно.

– Да… – Мицкевич рассеянно взъерошил волосы, стряхивая снег со своих тугих тёмных кудрей. – Но думаю, таким образом они пытаются заставить её уйти. Иначе зачем это всё?

Лене тоже так казалось. Фарфоровые дилевские мальчики и девочки Альбину совсем не принимали и до всего этого инцидента с еловыми ветками, а уж после… Что заставляло задуматься, какими именно принципами руководствуется господин доцент при отборе новых членов. Сперва казалось, что достаточно быть начитанным и честолюбивым. Талантливым. Но выходило, что основной костяк «кентавристов» составляли молодые люди немного иного сорта. Нет, в большинстве они всё ещё считались лучшими на курсе, умными и достаточно амбициозными. Просто это было не всё. Дети первого поколения предпринимателей, провинциальных чиновников и государственных служащих не самого высокого ранга. Словом, семьи их были вполне состоятельными. И всё же ещё не верхушкой социальной элиты.

Альбина Сафаева же… была просто Альбиной Сафаевой. Отличницей, золотой медалисткой. Только семья её оказалась слишком обычной. Таких, как она, в «кентавристах» по пальцам можно было пересчитать…

– Рано или п-поздно они перестанут, – сказала Лена с уверенностью, которую совсем не чувствовала.

Ваня промолчал. Какое-то время они шли в тишине, и хруст снега под ногами почти ввёл Ларину в некое подобие транса. А потом Мицкевич вдруг сказал:

– В прошлом году пара студентов ушли в академ. – Его голос был непривычно тихим. – Всё начиналось совершенно так же. Ты тогда ведь ещё не перевелась, да?

Лена украдкой посмотрела на него. С таким серьёзным лицом Ваня был не похож сам на себя.

– Нет, – сказала она.

– Они были «кентавристами», ходили все из себя такие важные. А потом что-то произошло.

– Что п-произошло?

– Я не знаю. – Он раздражённо мотнул головой, будто бык, отгоняющий муху. – Но они начали выглядеть… неважно, примерно, как она сейчас. Сначала один, потом другой. В итоге взяли академ. Они так и не вернулись.

Мицкевич вдруг оглянулся и, так и не сбавив скорости, зашагал спиной вперёд.

– Я вот только одного не пойму. – Он смотрел на одинокую фигурку Сафаевой, которая всё ещё неподвижно стояла посреди сквера. – Почему она там остаётся?

Лена бросила на него насмешливый взгляд. Поймав его, Мицкевич раздражённо прищёлкнул языком:

– А-а, – он картинно вздохнул. – И ты тоже всё ещё хочешь попасть к этим поехавшим биороботам, ясно. Даже после всего этого?

Он махнул рукой в сторону Сафаевой. И, повернувшись, пошёл по-человечески – лицом вперёд. Когда они преодолели массивные двери главного корпуса, Лена мягко проговорила:

– Оглянись во‑округ, – и демонстративно посмотрела ему через плечо. – А к-кто не хочет?

Они быстрым шагом пересекали «кубки» – эту кличку носил центральный вестибюль. И так как перерыв подходил к концу, здесь было полным-полно народу. Но из общей толпы всё равно очевидно выделялась крошечная стайка мальчиков и девочек. Они принадлежали разным курсам и факультетам, но казались единым целым, объединённые старомодным и почти одинаковым кроем брючных костюмов и стилем причесок. Шли плечом к плечу, будто никого, кроме них, в зале не было. А студенты расступались, услужливо давая им дорогу, словно волны перед носом фрегата. И смотрели им вслед – кто насмешливо, кто благоговейно. Но все до единого смотрели.

– Ты переоцениваешь их значимость. – Мицкевич фыркнул.

– Да? – Лена внимательно следила, как и Ваня тоже провожает взглядом «кентавристов», несмотря на то, что только что сказал. – И ты п-правда ни-икогда не думал о том, чтобы… ну, знаешь, присоединиться? Ни разу?

– Я хожу в универ раз в неделю, – напомнил он, хитро прищурившись. – Можешь представить меня в дедовском жилете, до ночи тусующимся в библиотеке? Вот веселье…

Ваня коротко рассмеялся.

– А как же возможности? – Она скрестила руки на груди, окидывая его оценивающим взглядом. – Закрытые ме-мероприятия? Связи?

– Ох, Ларина. – Он панибратски приобнял её за плечи. – Да насрать. Столько игр не сыграно, – он картинно обвёл рукой пространство вокруг. – Столько не посмотрено.

Лена хмыкнула. А он наклонился к самому её уху и почти без иронии произнёс:

– А ещё они все пугают меня до усрачки.

Спустя пару дней, стоя в коридоре перед лекцией Диля, Лена невольно припомнила его слова. И подумала: «Не тебя одного», украдкой наблюдая за Альбиной Сафаевой, прислонившейся к стене напротив.

Лена не боялась маленького внеурочного кружка Алексея Диля, нет. Не в полной мере. Но они – все они – вызывали если не тревогу, то здоровое опасение. И вместе с тем «кентавристы» интриговали – этого не отнять. А уж мысли о том, куда и к кому этот маленький внеурочный кружок может её привести, вдохновляли.

Альбина выглядела ужасно. С пролёгшими под глазами тенями, лихорадочным румянцем, обкусанными губами, то и дело идущей кровью из носа и затравленным взглядом, который кидала на Акимова и Рыкова. Она то и дело долго и мучительно кашляла. Надсадно хрипела. Казалась уже не просто несчастной и уставшей, а откровенно больной. И едва ли всё это заслуживала.

Ларина перевела взгляд на двух других «кентавристов». Кирилл Рыков к Сафаевой больше не подходил. Зато теперь снова крутился рядом с Мишей. Сейчас они стояли неподалёку – у подоконника. И по обыкновению игнорировали всех остальных. Ларина украдкой посматривала на Рыкова. Не часто выпадала возможность оказаться настолько близко к такому взрослому и важному члену «братства». Она позволяла себе лишь короткие, осторожные взгляды то на вечно румяное широкое лицо, то на руку, прижимающую учебники к груди. Пока, наконец, не наткнулась на лацкан его пиджака.

«О…»

По спине пробежал холодок, и Лена чудом успела отвести глаза до того, как Рыков повернул голову в её сторону. Он словно почувствовал её взгляд.

«Чёрт…»

Внезапный визг дверных петель заставил Лену обернуться. Второкурсники как по команде быстрым потоком хлынули в лекторий. И она поспешила последовать их примеру, не оборачиваясь, не отрывая глаз от распахнутых створок высокой двери. А это было непросто. Чудилось ей или нет, но она почти физически ощущала, как чужой взгляд сверлит затылок.

Лена словно в тумане поднялась на пятый ряд амфитеатра. И пока руки машинально раскладывали учебные принадлежности, перед глазами всё ещё стояла аккуратная золотистая вышивка на отвороте рыковского пиджака. Буква «он» – глаголическая «» – маленькая, аккуратная – точ- но такая же, что пару недель назад красовалась на стене шестого университетского корпуса. Ларина была готова поклясться, раньше ничего подобного не было на одежде «куратора». Как и не было ни на ком другом из их закрытого студенческого общества.

Лекторий запестрил перед глазами. Лена почувствовала подступающую тошноту. И заметила, что снова выкручивает волоски на брови, только когда от боли выступили слёзы. Она резко потянулась к термокружке, пытаясь хоть чем-то занять руки.

– У тебя там ромашка, да? – Внезапный голос Сафаевой, надтреснутый и гнусавый, едва не заставил Лену поперхнуться. Она и не заметила, как Альбина села рядом.

– Что?

– Пахнет рома… – Сафаева вдруг закашлялась: надсадно, сильно и влажно.

Это продолжалось так мучительно долго, что Лену пробила брезгливая дрожь. Тем не менее она повернулась к соседке, одновременно радуясь и тому, что та снова с ней разговаривает, и тому, что получилось отвлечься.

– Т-ты в по-порядке?

Лицо Сафаевой было пунцовым. Она неопределённо мотнула головой, всё ещё давясь кашлем. Свистящие хрипы, сопровождающие каждый вдох, звучали по-настоящему жутко. Альбина прижала ладонь к ключицам, махнув свободной рукой на термокружку.

– Это тра-травяной сбор. – Лена в защитном жесте притянула ту к себе. – Но я… Мо-могу принести тебе воды.

Сафаева так и не успела ничего ответить, пытаясь справиться с новым приступом. А затем аудитория стремительно погрузилась в безмолвие, что могло означать только одно.

– Добрый день.

Ларина бросила короткий взгляд на Диля, но затем снова повернулась к Альбине. Как раз вовремя, чтобы заметить, как у неё пошла носом кровь. Снова. Так обильно, что Сафаева не успела перехватить первые сорвавшиеся с подбородка капли. Они упали прямо на страницу тетради, исписанную аккуратным убористым почерком.

– Я п-принесу тебе… – начала было Лена, поднимаясь с места.

Но Сафаева вдруг вцепилась в предплечье, рывком вынуждая её сесть обратно.

– Не надо, – просипел Альбина, отдёргивая руку. – Я в норме.

Она вдруг опустила глаза, а лицо сделалось виноватым. Проследив за её взглядом, Лена уставилась на красную мазню, оставшуюся от чужих пальцев на белоснежном рукаве блузки.

– Прости, – прошептала Сафаева.

Ларина выдавила понимающую улыбку и отвернулась к доске. На потолке застрекотала лампа, второкурсники зашелестели конспектами. Лена невидяще смотрела, как Диль располагается за преподавательской стойкой, и старалась не думать о кровавых отпечатках на собственной руке. Отвратительно.

На протяжении всей лекции Альбина то и дело закашливалась, утыкаясь носом в сгиб локтя. А Лене с каждым разом становилось труднее преодолевать желание отодвинуться подальше. На предложение наведаться к медсестре Сафаева отвечала молчанием и раздражённым взглядом. Нижние ряды то и дело оборачивались на них – кто с озабоченными лицами, кто с брезгливыми. И только Алексей Диль – на парах всегда оживающий и лучащийся снисходительным добродушием – отчего-то совершенно не замечал, что происходило с одной из его фарфоровых девочек.

Они обсуждали торговые пути и первые упоминания о сделках. Лена прилежно тянула руку, донимала доцента вопросами на пару с Андреем Свиридовым. Они были как два неудачника в своих тщетных попытках завоевать его интерес. И оба это понимали. Но уже не могли остановиться. Впрочем, всё лучше, чем думать о глаголических буквах, появляющихся на стенах университета и одежде учеников. Или о задыхающейся в очередном приступе влажного кашля соседке. Сейчас на тревожные мысли навевало и то, и другое. Но Ларина была слишком упряма, чтобы позволить себе отвлечься от основной цели.

Как её уже всё это раздражало. Что она делала не так?

Альбина закашлялась так сильно, что на несколько мгновений даже Диля перестало быть слышно.

– Альбина, вам нужно выйти? – наконец соизволил участливо прерваться он.

Лена повернулась было сказать ей, что и правда стоит перестать страдать ерундой и дойти уже до медпункта, но слова застряли в горле. Взгляд тёмных пуговичных глаз, встретивший её, был каким-то неправильным. И сами глаза тоже были неправильными, будто ненастоящими. Но прежде чем Лена успела понять, что именно не так, Сафаева отвернулась. И со всего маха ударилась головой об столешницу.

Лена вздрогнула. Колкий треск, с которым лоб Альбины врезался в парту, погрузил лекторий в абсолютную тишину. А потом Сафаева подняла голову и сделала это ещё раз. И ещё.

Ларина инстинктивно отпрянула, не в силах отвести глаз от Альбины.

Все прочие звуки, казалось, куда-то исчезли. Всё погрузилось в оцепенение – даже Диль, даже само время как будто остановилось.

Сафаева билась головой о столешницу, оглушая аудиторию тошнотворным и ритмичным стуком.

– Ларина, остановите её! – Резкий окрик доцента эхом отразился от стен.

И всё равно донёсся до Лены как сквозь толщу воды. Она моргнула и перевела невидящий взгляд на преподавателя. Но новый удар заставил её снова посмотреть на соседку. Диль прокричал что-то ещё, но Ларина словно заговорённая таращилась на Сафаеву, не в силах сдвинуться с места. И ей вторил весь амфитеатр, в полном безмолвии наблюдающий за припадком сокурсницы. Ни единого шепотка, ни единого движения. И только…

Тук.

Тук.

Тук.

Быстрые шаги Диля по лестнице, дробный звук, который каблуки его туфель высекали из каждой ступени, смогли разбавить зловещий ритм. Но не заглушали его полностью.

Лена, наконец очнувшись, протянула Альбине руку. Хотя совершенно не представляла, что собирается делать. В голове царил хаос. Но Сафаева остановилась сама: распрямилась, уставившись перед собой. А после резко повернула к Лене совершенно жуткое, разбитое, залитое кровью лицо. И Ларина отдёрнула руку. Взгляд пуговичных глаз едва ли можно было назвать осмысленным. Они казались керамическими, блестящими в обрамлении багряных подтёков на носу, лбу, щеках. Но Альбина что-то беззвучно сказала – было хорошо видно, как шевельнулись губы, но ни единого слова с них так и не сорвалось. И Лене пришлось спросить:

– Что? – её голос осип.

– Д… й п… о…

– Что? – настороженно переспросила она, не сводя глаз с Альбины.

И та вдруг подалась вперёд. Так внезапно и ненормально быстро, что Лена отпрянула, в одно мгновение теряя и чувство опоры, и равновесие. Скамья под ней скрипнула, и Ларина рухнула на спину. Удар выбил воздух из лёгких. А когда мимолётная темнота, застлавшая глаза, расступилась, Лена увидела, как Сафаева, одной рукой судорожно хватаясь за горло, второй притягивает к себе термокружку.

Ленину термокружку.

«Какого чёрта?..»

Ларина выдохнула, запоздало заметив, что задержала дыхание.

– Альбина, – мягкий голос, раздавшийся над их головами, не должен был стать неожиданностью. Но Лена дёрнулась.

Казалось, успела пройти целая вечность, прежде чем доцент поднялся сюда.

Тихие шепотки и возня, только-только начавшие ползти по аудитории, стихли, когда Альбина приложилась к термокружке. Запрокинув голову, она пила травяной настой с такой животной жадностью, что были слышны звуки, с которыми сокращается горло на каждом глотке.

Ларину передёрнуло. За шиворотом расползались мурашки, но она продолжала неподвижно сидеть на полу, отстранённо наблюдая, как Альбина захлёбывается, задыхается, обливается, но пьёт. По полу и парте растекались лужицы; они глянцево блестели на свету ламп. И Лену медленно стала наполнять смесь отвращения и раздражения, пришедшая на смену обездвиживающего страха.

– Альбина, – снова позвал доцент, аккуратно дотрагиваясь до плеча Сафаевой.

Он вдруг бросил короткий взгляд на Лену:

– Ларина, я просил остановить её.

Его голос звучал разочарованно. Обвиняюще. И это настолько её поразило, что Лена не сразу нашлась, что ответить.

Альбина вдруг отшвырнула термокружку. Пространство аудитории обдало глухим металлическими стуком.

Словно удары колокола.

– Я н-не… – отстранённо начала было Ларина, вновь посмотрев на преподавателя.

Но Диль уже отвернулся, явно не заинтересованный в объяснениях.

– Альбина, вы меня слышите? – Он опустился на корточки, озабоченно заглядывая Сафаевой в лицо. – Понимаете, что я говорю?

От отточенно участливого выражения на его лице Лариной сделалось одновременно мерзко и необъяснимо весело. Она перевела взгляд на Альбину. Уже обмякшую, с залитым кровью лицом, но будто разом успокоившуюся. Это было странно. Почти так же пугающе, как всё то, что она творила минутами ранее. Лена настороженно следила за тем, как Сафаева слабо кивает Дилю в ответ. Как он подаёт ей руку, а её пальцы трясутся, когда Альбина пытается ухватиться за предложенную ладонь. Всё это странное взаимодействие выглядело хрупким. Казалось, одно неверное движение или вздох – и Сафаева снова впадёт в истерику. Сделает что-то странное,

– Оставайтесь на своих местах, – обратился доцент к аудитории. – И никакого шума. Пара ещё не закончилась.

Студенты, впрочем, и так сидели совершенно неподвижно. И голос его звучал до комичного громко в тишине, всё ещё сковывавшей амфитеатр.

– Акимов, – Диль помог Сафаевой спуститься по лестнице. – Проследите за всем.

Он вывел Сафаеву из лектория. И стоило двери закрыться за ними, как с верхнего ряда донёсся сдавленный шёпот, отчётливо слышимый в прежнем безмолвии:

– Какого хрена это было?

Лена, подняв термокружку, медленно её перевернула. Из отверстия в крышке не сорвалось ни капли содержимого. Она была абсолютно пуста.

«Какого хрена это было?!»

* * *

Слухи о припадке Альбины Сафаевой разошлись по коридорам Университета им. Альфонса Шанявского так же быстро, как и горячие обсуждения последнего убийства маньяка Мормо. И теорий породили не меньше. За несколько дней это почти превратилось в истерию, привлёкшую в эти стены и медиков, и антикризисную комиссию.

– Может, закроют на карантин? – в надежде спросил Мицкевич однажды.

– Тебе-то какая разница? – отозвалась тогда Лена.

– И правда.

И несмотря на то, что такие предположения были весьма популярны, университет на карантин не закрыли. Повторения припадков не было, а случай с Альбиной – по слухам – врачи объяснили «психозом из-за перенапряжения на фоне лихорадки». И всё равно эта тема никак не хотела отпускать растревоженные студенческие умы.

– Похоже на отравление свинцом…

– Ты перечитал детективов, тупица.

С каждым днём версий становилось всё больше. Особенно засыпать ими друг друга нравилось первокурсникам и студентам факультета журналистики. В какой-то момент стало даже казаться, что Альбина Сафаева волнует всех больше, чем Мормо.

«Известность, которую ты так хотела», – невесело думала Лена, вполуха выслушивая очередные теории. Больше всего почему-то всем нравилось обсуждать их в столовой.

– Может, у неё бешенство?

– Туберкулёз!

Ларина отстранённо выводила «» – пальцем на столешнице.

– Грибы!

За прошедшие дни она не видела ни Кирилла Рыкова, вдруг переставшего повсюду следовать за Акимовым, ни других «кентавристов». Кроме своего старосты, конечно, который ходил по коридорам как ни в чём не бывало.

– А я думаю, виноваты сектанты. – Мицкевич с размаху приземлился на стул напротив, отчего тот накренился.

Лена подняла на него глаза и выдавила вежливую улыбку, даже не заботясь о том, чтобы сделать её хоть немного искренней.

– Как Альбина? – с неуместным весельем поинтересовался он и громыхнул тарелкой по столу.

Несколько крупиц гречневой каши просыпались ему на колени. Ларина едва заметно скривилась:

– Я не знаю. – Она скрестила на груди руки. – Она в‑ведь в бо-больнице.

– И ты не писала ей?

– Я… нет.

– Не звонила?

Лена раздражённо мотнула головой.

– Почему?

Мицкевич набил полный рот гречки, испытующе пялясь на Ларину.

– Ей н-нужен по-покой, – уклончиво ответила та.

– Ты что, стесняешься?

– Мы не б-близки.

– Да ладно. – Он фыркнул и взъерошил волосы. – Так-то она ни с кем не близка. Но с тобой я её видел чаще всего.

Лена хмыкнула.

– Ну да, – она придвинула к себе термокружку – новую термокружку. – Раньше.

Ваня понимающе помычал, принимаясь перемешивать кашу с мясной подливой.

– Так я и говорю. – Он облизал вилку и указал ею на Ларину. – Это дилевские рептилоиды её и траванули. Сто проц понатыкали туберкулёзных иголок ей в сумку. Шутка!

Лена закатила глаза, отпивая травяной настой.

– Тебя, кстати, уже взяли в тусовку?

– Нет, – кисло отозвалась она.

– О, так ты одумалась?

– Нет.

– Ничему жизнь не учит. – Он фыркнул. – Прикинь, кстати, что Диль сегодня выдал!

Ларина резко опустила термокружку на стол. Доцент попросил Мицкевича задержаться на перемене. Ваня не появлялся в университете неделю. Но этим утром, стоя на пороге аудитории и сжимая допуск от деканата в руке, он выдавал такие развёрнутые ответы на все вопросы по пропущенным темам, что у всех челюсти отвисли. Играючи и вворачивая шутки, он вёл себя ужасно фамильярно, прислонившись к косяку и ничуть не смущённый. Но даты и географические названия отскакивали у него от зубов. И Диль, смотревший на него с вежливым безразличием, в конце концов позволил Мицкевичу войти. Ни разу его не исправив и не сделав выговор.

– Он сказал, – выждав паузу, нарочито надменно протянул Ваня, но всё впечатление испортила вдруг возникшая шкодливая улыбка. Она украсила ямочками его щёки, – что если я поправлю посещаемость, он будет рад увидеть меня на дополнительных занятиях.

Лена выпрямилась, пальцы стиснули термокружку.

– П-правда? – с деланым безразличием спросила она. – А ты?

Мицкевич ни на мгновение не обманулся её напускной скукой. Улыбка его стала шире:

– А я… – Он демонстративно потянулся к компоту.

Следующие несколько секунд ей пришлось смотреть, как он нарочито медленно пьёт. Глаза Мицкевича лучились весельем.

Ларина не собиралась ему поддаваться. Она терпеливо ждала окончания этой милой миниатюры. И довольно долго. Но гул студентов вокруг, типичный для этого места, почти позволил ей погрузиться в успокаивающее подобие дрёмы. Лёгкая головная боль – уже привычная и почти родная – притупилась. Лена как раз невидяще пялилась на вычурную лепнину на потолке – она обрамляла пышные, трёхъярусные люстры на длинных тросах, – когда Мицкевич наконец сдался.

– А я, – соизволил продолжить он, и в его голосе было слышно нетерпение, – планирую прогуливать его пары весь следующий месяц, конечно.

Лена фыркнула, впрочем, почти ожидая услышать подобный ответ. Ваня заставил её немного понервничать.

– Ну и дурак, – беззлобно сообщила она.

Он заливисто расхохотался.

– Ларина!

Вдруг окликнувший её голос заставил Лену удивлённо обернуться. Его обладатель – кто бы мог подумать, сам Михаил Акимов – появился из-за ближайшей зелёной колонны, такой же помпезной и древней, как и всё в столовой. И в этом университете вообще.

– На пару слов, – сказал господин староста, мазнув по Мицкевичу презрительным взглядом.

Лена насмешливо подняла бровь.

– А вот и рептилоид, – оскалился Ваня, не утруждая себя тем, чтобы понизить голос.

Миша его проигнорировал.

– Будь так добра, – Акимов скривил губы и кивком указал на колонну. – Надолго не отвлеку.

Лена пригладила бровь, которую – чёрт возьми – пару секунд назад снова начала выкручивать. И с напускной неохотой поднялась из-за стола. Акимов, не став её дожидаться, зашагал прочь. Ларина послушно последовала за ним, разрываясь между любопытством и раздражением.

– Как там на планете Нибиру, кстати? – донёсся им вслед весёлый крик Мицкевича. – Всегда солнечно?

– Какой идиот, – скучающе сказал Миша, останавливаясь на приличном от него расстоянии. – Ларина, – он окинул её внимательным взглядом. – Как жизнь?

Она вскинула брови:

– Хочешь по-поговорить про мою жизнь?

– Нет, – он натянуто улыбнулся. – Твоё предложение. Оно в силе?

Лена скрестила на груди руки, с любопытством разглядывая его. При всём внешнем лоске и самоуверенности, с которой Акимов держался, вблизи он выглядел неважно. Лицо было осунувшимся, черты заострились. Даже редкие веснушки на щеках потускнели.

– А что, п-проблемы на «до-дополнительных занятиях»? – хитро поинтересовалась она.

– Никаких проблем, – он прищурился. – Подумал помочь тебе, а то у нас теперь одной не хватает.

Лена ощутила укол раздражения, но внешне осталась спокойна:

– Какая щедрость! – только голос прозвучал едко.

– Ну и?

Лена кокетливо улыбнулась:

– А г-га-гарантии будут?

– Нет.

Ларина пожала плечами и шагнула назад, делая вид, будто собралась уходить. Трюк дешёвый, но он подействовал.

– Но я сделаю, что смогу. – Миша схватил её за локоть.

Лена ловко вывернулась из его пальцев и ухмыльнулась:

– Ну, т-тогда ладно!

Она не собиралась отказываться или долго сопротивляться – в этом не было смысла. Диль упрямо не замечал её усердия, Мицкевич не собирался принимать его приглашение. Альбина отказалась помогать, да и «они не были подругами». Акимов не казался надёжным вариантом, но это было хоть что-то. К тому же… к тому же маленькое расследование на пару с настоящим «кентавристом» – это должно быть очень весело. Кто знает, вдруг господин староста любит поболтать? Может, расскажет про загадочные глаголические символы, расползающиеся по университету, будто чума.

– И когда ты приступишь? – Мишин голос вырвал её из светлых фантазий.

– О, – она округлила глаза. – Д-да хоть прямо сейчас.

Акимов кивнул и, развернувшись, быстро зашагал прочь. Лена смотрела ему вслед, думая о том, что вкус победы – хоть и такой крошечной – очень приятный.