По соображениям, известным лишь ей одной, Марилла и до вечера следующего дня не стала говорить Энн, что та останется в Зелёных Мезонинах. Всё утро она давала ей разные поручения и зорко наблюдала, как девочка с ними справляется. К полудню Марилла пришла к выводу, что Энн умна и послушна, готова трудиться и быстро учится. Её самым серьёзным недостатком оказалась склонность погружаться в грёзы прямо посреди какого-нибудь занятия. Только замечание или неудачные последствия её задумчивости возвращали Энн на землю.

Домыв посуду после обеда, Энн внезапно предстала перед Мариллой с выражением отчаянной решимости на лице: она хотела узнать наконец свой приговор. Её худенькое тельце дрожало, щёки пылали, а глаза потемнели от волнения. Она крепко сжала перед собой руки и умоляющим голосом произнесла:

– Ах, пожалуйста, мисс Катберт, скажите, отдадите вы меня или нет? Я всё утро старалась быть терпеливой, но больше не могу выносить неизвестности. Это ужасное чувство. Пожалуйста, скажите!

– Энн, ты не ошпарила кипятком тряпку для посуды, как я велела, – непоколебимо ответила Марилла. – Сначала всё доделай, а потом задавай вопросы.

Энн спешно занялась тряпкой, а затем вернулась к Марилле и устремила на неё умоляющий взгляд.

– Что ж, – начала Марилла, не найдя повода и далее откладывать ответ, – полагаю, можно и сказать. Мы с Мэттью решили тебя оставить. Конечно, если ты постараешься быть хорошей девочкой и проявишь благодарность. Да что с тобой, дитя?

– Я плачу, – растерянно произнесла Энн. – Сама не знаю почему. Я так рада. Ах, слово «рада» совсем не подходит. Я была рада Белой Дороге и цветущим вишням, но сейчас! Я не просто рада. Я счастлива. Я постараюсь быть очень хорошей. Правда, наверное, это будет нелегко: миссис Томас всегда говорила, что я ужасно испорченная. Но я постараюсь изо всех сил! Ах, почему же я плачу?

– Полагаю, это от волнения, – неодобрительно заметила Марилла. – Сядь сюда и постарайся успокоиться. Боюсь, ты слишком легко начинаешь плакать и смеяться. Да, ты можешь остаться, и мы постараемся о тебе позаботиться. Ты будешь ходить в школу. Но до каникул осталось всего две недели, так что сейчас начинать смысла нет, подождешь до сентября.

– Как мне вас звать? – спросила Энн. – Всегда говорить «мисс Катберт»? Или можно «тётя Марилла»?

– Нет, зови меня просто Марилла. Я не привыкла, чтобы меня звали мисс Катберт, меня это будет раздражать.

– Просто «Марилла» звучит ужасно непочтительно, – возразила Энн.

– Думаю, в этом не будет ничего непочтительного, если ты будешь говорить с почтением. Все в Эвонли – и взрослые, и дети – зовут меня Марилла. Кроме пастора – тот зовет меня мисс Катберт, если вспомнит.

– Мне бы так хотелось звать вас тётей Мариллой, – тоскливо сказала Энн. – У меня никогда не было ни тёти, ни других родственников… даже бабушки. Тогда бы мне казалось, что мы действительно связаны. Можно мне всё-таки звать вас тётей Мариллой?

– Нет. Я не твоя тётя, и я не одобряю, когда людей зовут чужими именами.

– Но мы могли бы представить, что вы моя тётя.

– Я не могла бы, – мрачно ответила Марилла.

– Неужели вы никогда ничего не представляете? – широко раскрыв глаза, спросила Энн.

– Нет.

– Ах! – глубоко вздохнула Энн. – Ах, мисс… то есть Марилла! Как много вы теряете!

– Я не одобряю подобные выдумки, – строго ответила Марилла. – Господь создал этот мир таким, какой он есть, не для того чтобы мы представляли его иным. Кстати, ступай в гостиную, только смотри, чтобы ноги были чистыми, и не впускай мух, и принеси мне открытку с каминной полки. На ней – молитва «Отче наш». Тебе нужно её сегодня выучить. И чтобы я больше не слышала таких молитв, как вчера.

– Полагаю, вчера у меня получилось не очень складно, – виновато сказала Энн, – но, понимаете, я ведь молилась впервые. Нельзя же ожидать от человека, что он с первого раза хорошо помолится? Перед сном я, как вам и обещала, придумала просто замечательную молитву. Почти такую же длинную, как у пасторов! И невероятно поэтичную. Но, представляете, наутро я не смогла вспомнить ни единого слова. Боюсь, ничего столь же прекрасного мне уже не придумать. Почему-то, когда придумываешь во второй раз, всегда получается хуже. Вы это замечали?

– Вот что тебе следует заметить: когда я прошу тебя что-то сделать, то хочу, чтобы ты сразу меня слушалась, а не застывала на месте и разглагольствовала. А теперь ступай и делай как велено.

Энн тут же пошла в гостиную, но так и не вернулась. Прождав минут десять, Марилла отложила вязание и, нахмурившись, отправилась за ней. Она застала Энн застывшей напротив картины, которая висела на стене между двумя окнами. Глаза девочки мечтательно сияли, а бело-изумрудные блики, пробивавшиеся сквозь яблони и густой виноград, окутывали заворожённую детскую фигурку почти неземным сиянием.

– Энн, где ты витаешь? – строго спросила Марилла.

Вздрогнув, девочка очнулась.

– Смотрите, – Энн указала на картину – довольно яркую литографию под названием «Христос благословляет детей», – вот эта девочка в голубом платье совсем как я. Она так стоит в сторонке, будто никому не принадлежит, и кажется очень одинокой и печальной, правда? Наверное, у неё нет родителей. Но она тоже хочет благословения, поэтому робко подобралась к краю толпы, надеясь, что её никто не заметит. Никто, кроме Него. Я точно знаю, что она чувствует. Её сердце, наверное, колотится, а руки похолодели, как у меня, когда я спрашивала, могу ли остаться. Она боялась, что Он её не заметит. Но Он, думаю, заметил. Я пыталась представить, как она бы потихоньку пробиралась всё ближе и ближе, пока не оказалась рядом с Ним. И тогда Он бы на неё взглянул и возложил бы руку ей на голову. Ах! Какой бы радостный трепет её охватил! Жаль только, что художник изобразил Его таким печальным. Вы замечали, что Он всегда на картинах очень грустный? Но я не верю, что Он действительно был таким грустным, иначе бы дети Его боялись.

– Энн, – наконец сказала Марилла, сама удивляясь, почему она не прервала эту речь раньше, – так говорить нельзя. Это непочтительно. Очень непочтительно.

В глазах Энн отразилось изумление.

– Но я была исполнена почтения. Я совершенно не хотела быть непочтительной.

– Что ж, полагаю, ты и правда не хотела, но не стоит так бесцеремонно рассуждать о подобных вещах. А ещё, Энн, запомни: когда я тебя за чем-то посылаю, ты должна сразу сходить и вернуться, а не стоять и предаваться мечтам перед картинами. Возьми открытку и возвращайся на кухню. Ты должна выучить молитву наизусть.

Энн вернулась в кухню, села за стол и прислонила открытку к кувшину, в котором стояли пышные ветви яблони – их она перед обедом принесла из сада. Марилла на это украшение посмотрела косо, но ничего не сказала. Устроившись за столом, Энн подпёрла руками подбородок и погрузилась в сосредоточенное изучение молитвы.

– Мне нравится, – наконец объявила она спустя несколько минут. – Красивая молитва. Я уже слышала её. Директор воскресной школы как-то читал. Но тогда она мне не понравилась. У него был такой дребезжащий голос, и он так угрюмо молился. Словно молитва для него – тяжкая обязанность. Пусть это и молитва, а не стихи, но она пробуждает во мне схожие чувства. «Отче Наш, сущий на Небесах! Да святится имя Твоё!» Точно мелодия. Ах, мисс… то есть Марилла, как я рада, что вы мне дали её выучить.

– Ну тогда учи и помалкивай, – коротко бросила Марилла.

Энн наклонила к себе кувшин с цветами и нежно поцеловала розовый бутон, после чего вновь погрузилась в усердное изучение молитвы.

– Марилла, – вскоре заговорила она, – как вы думаете, обрету ли я когда-нибудь в Эвонли сердечную подругу?

– Сердечную? Это как?

– Сердечная подруга – это самая близкая подруга. Родственная душа, которой я смогла бы доверить самые сокровенные тайны. Я всю жизнь о такой мечтаю. Я никогда по-настоящему не верила, что встречу её, но столько моих прекраснейших грёз внезапно сбылось, что, быть может, и эта сбудется? Как вы считаете?

– В Яблоневом Склоне живет Диана Барри, она примерно твоего возраста. Она очень милая девочка и, может, согласится с тобой играть, когда вернётся домой. Сейчас она гостит у тети в Кармоди. Но тебе нужно будет очень хорошо себя вести. Миссис Барри – женщина весьма строгих правил. Она не позволит Диане играть с девочкой, которая не отличается примерным поведением.

Энн смотрела на Мариллу сквозь яблоневые цветы, глаза её горели от любопытства.

– А как Диана выглядит? Надеюсь, у неё не рыжие волосы? Достаточно уже того, что у меня рыжие. Я не перенесу, если и моя сердечная подруга будет рыжей!

– Диана очень хорошенькая. У неё черные глаза, тёмные волосы и румяные щёки. К тому же она послушная и умненькая, а это куда важнее красоты.

Марилла любила мораль не меньше Герцогини из «Алисы в Стране чудес» и свято верила, что каждая беседа с ребёнком должна содержать назидание. Но Энн услышала только то, что хотела, беззаботно пропустив это назидание мимо ушей.

– Ах, как я рада, что она хорошенькая! Раз уж мне самой не суждено быть красавицей, то пусть красивой будет моя сердечная подруга. У миссис Томас в гостиной стоял книжный шкаф со стеклянными дверцами. Книг в нём не было, миссис Томас хранила там свой лучший фарфор и всякое варенье, когда оно, конечно, было. Одну дверцу разбил мистер Томас как-то вечером, когда слегка выпил. А другая была целой, и я любила представлять, что моё отражение – это другая девочка, которая там живет. Я называла её Кэти Морис, мы были очень близкими подругами. Я часами с ней беседовала, особенно по воскресеньям, и всё ей рассказывала. Кэти Морис была моим утешением и отрадой. Мы воображали, будто книжный шкаф заколдован, и если бы я только знала нужное заклинание, то дверца бы отворилась и я бы попала в комнату, где жила Кэти, а не на полки с банками и фарфором. Тогда Кэти взяла бы меня за руку и повела в дивную страну, полную цветов, солнечного света и фей, где мы жили бы счастливо всю нашу жизнь. Но затем мне пришлось переехать к миссис Хэммонд. Разлука с Кэти Морис разбила мне сердце. Ей тоже было невыносимо грустно, я это знаю, потому что видела, как она плачет, когда целовала меня на прощание. У миссис Хэммонд книжного шкафа не было. Зато неподалёку от дома, вверх по реке, лежала небольшая зелёная лощина, где обитало самое прелестное эхо. Оно повторяло каждое слово, даже сказанное шёпотом. Я вообразила, что это девочка по имени Виолетта, и мы с ней очень подружились. Я любила её почти так же сильно, как Кэти Морис, – ну, может, чуть меньше. Вечером накануне моего отъезда в приют я простилась с Виолеттой, и её прощание вернулось таким печальным эхом. Я к ней так привязалась, что не решилась выдумать новую сердечную подругу в приюте. Хотя там и простора для воображения не было.

– И хорошо, что не было, – сухо заметила Марилла. – Я подобные глупости не одобряю. Ты, кажется, сама веришь в свои выдумки. Тебе пойдёт на пользу завести настоящую подругу и забыть об этой твоей чепухе. Только смотри, при миссис Барри не говори ни о каких Кэти Морис и Виолеттах, а то подумает, что ты лгунья.

– Не буду. Я не говорю о них с кем попало – эти воспоминания для меня священны. Но вам я хотела рассказать. Ой, смотрите! Из цветочка вывалилась большая пчела! Только представьте, как здорово жить в цветке яблони! И сладко засыпать, пока тебя укачивает ветер. Если бы я не была девочкой, то, пожалуй, хотела бы быть пчелой и жить среди цветов.

– Вчера ты хотела быть чайкой, – фыркнула Марилла. – По-моему, ты очень непостоянна. Я велела тебе учить молитву, а не болтать. Но, похоже, ты просто не способна помолчать, если рядом есть хоть один слушатель. Так что иди в свою комнату и учи молитву там.

– Я уже почти всё выучила – ну, кроме последней строчки.

– Неважно, делай как велено. Иди в комнату, выучи всё как следует и сиди у себя, пока я не позову тебя помочь с ужином.

– Можно я возьму с собой цветы? – взмолилась Энн.

– Нет. Цветам в комнате не место. И вообще не следовало их срывать.

– Я тоже так подумала, – призналась Энн. – Мне казалось, что не следует обрывать их прекрасную жизнь… Я бы тоже не хотела, чтобы меня сорвали, будь я цветком. Но искушение было просто непреодолимым. А как вы поступаете с непреодолимыми искушениями?

– Энн, ты слышала, что я велела тебе пойти в комнату?

Энн вздохнула и удалилась в свою комнату в восточном мезонине. Там она села на стул у окна.

– Ну вот, я всё выучила. Запомнила последнюю строчку, пока поднималась по лестнице. А теперь я призову на помощь воображение и наполню эту комнату прекрасными вещами, которые останутся со мной здесь навсегда. Пол устлан белым бархатным ковром с узором из прекрасных роз, а на окнах – шёлковые розовые занавески. Стены увешаны гобеленами из золотой и серебряной парчи. Вся мебель сделана из красного дерева. Я никогда не видела красного дерева, но как роскошно это звучит! Здесь стоит диван, утопающий в великолепных шёлковых подушках: розовых, голубых, алых, золотых… А я грациозно на нём возлежу. Я вижу своё отражение в огромном зеркале, что висит на стене. Я высокая и статная, словно королева, в платье со шлейфом из белого кружева, с жемчужным крестом на груди и жемчужинами в волосах. Мои волосы чёрные, как полночь, а кожа белая, как слоновая кость. Меня зовут леди Корделия Фитцджеральд… Хотя нет, это уже слишком. В это поверить даже мне трудно.

Она подскочила к маленькому зеркальцу и взглянула на своё отражение. Серьёзные серые глаза на худом веснушчатом личике посмотрели на неё в ответ.

– Ты всего лишь Энн из Зелёных Мезонинов, – строго сказала она, – и я вижу тебя именно такой, какая ты есть, даже когда ты пытаешься вообразить себя леди Корделией. Но в миллион раз лучше быть Энн из Зелёных Мезонинов, чем Энн неизвестно откуда, правда?

Она наклонилась вперёд, нежно поцеловала своё отражение и подбежала к открытому окну.

– Добрый день, дорогая моя Снежная королева! И вам добрый день, дорогие мои берёзки! И вам здравствуйте, серенький домик на холме. Интересно, станет ли Диана моей сердечной подругой? Надеюсь, что станет, и я буду любить её всей душой. Но я не должна забывать Кэти Морис и Виолетту. Это бы их очень обидело, а я ненавижу причинять боль чьим-то чувствам, будь то маленькая девочка из книжного шкафа или девочка-эхо. Я должна о них помнить и каждый день посылать по воздушному поцелую.

Кончиками пальцев Энн послала два поцелуя в сторону цветущей вишни и, подперев руками подбородок, безмятежно отдалась волнам своих грёз.