Миссис Линд пришла в Зелёные Мезонины с проверкой лишь спустя целых две недели. Впрочем, следует признать, что её вины в этом не было. После своего последнего визита к Катбертам почтенная дама слегла с тяжёлым гриппом, совершенно непривычным для этого времени года, и оказалась в домашнем заточении. Миссис Рэйчел болела редко и питала определённое презрение к тем, кто болел часто, однако грипп, утверждала она, от других болезней отличался, и воспринимать его следовало не иначе как божий промысел. Едва лишь доктор разрешил ей ступить за порог, она сразу поспешила в Зелёные Мезонины, подстрекаемая любопытством взглянуть на сироту Мариллы и Мэттью, о которой по всему Эвонли ходило столько слухов и домыслов.

Энн же в течение этих двух недель не теряла даром ни минуты и познакомилась с каждым деревцем и каждым кустиком в округе. Она обнаружила, что за яблоневым садом есть тропинка, убегающая в лесную чащу, и исходила ту вдоль и поперёк, исследуя все её дивные тайны: ручей с мостиком, молодую еловую рощу, своды диких вишен, заросли папоротника и развилки под сенью клёнов и рябин.

Она подружилась с родником в лощине, чудесным, глубоким, прозрачным и ледяным. Его окружали гладкие красные песчаники и обрамляли огромные, похожие на пальмы папоротники, а чуть дальше через ручей был перекинут бревенчатый мостик.

По этому мостику резвые ножки Энн бежали к лесистому холму, где под стройными, густо растущими елями и пихтами царил вечный полумрак. Здесь росли только мириады нежных колокольчиков – самых скромных и прелестных лесных цветов – да несколько пролесков, бледных и воздушных, словно отголоски прошлогодних цветов. Серебряные нити паутинок мерцали меж деревьев, а пушистые еловые лапы приветливо перешёптывались.

Все эти восхитительные открытия Энн совершала в те редкие минуты, когда ей разрешалось поиграть, а затем взахлёб рассказывала о них Мэттью и Марилле. Мэттью, впрочем, не жаловался. Он слушал всё это с безмолвной и довольной улыбкой. Марилла же снисходительно терпела эту болтовню, пока не ловила себя на том, что уже сама слишком ею увлеклась, после чего неизменно обрывала Энн резким приказом помолчать.

Когда пришла миссис Рэйчел, Энн беззаботно гуляла по саду, неспешно ступая среди пышных трав, которые трепетали в багряных бликах заката. Почтенной даме представился прекрасный случай обстоятельно изложить все подробности своего недуга, описывая каждый болезненный симптом и удар сердца с таким явным удовольствием, что Марилла подумала, что даже грипп, видимо, имеет свои преимущества. Когда тема болезни была исчерпана, миссис Рэйчел перешла к истинной цели своего визита:

– Я тут слышала весьма необыкновенные вещи о вас с Мэттью.

– Думаю, ты удивлена не больше моего, – ответила Марилла. – Хотя теперь уже удивление понемногу проходит.

– Жаль, что вышла такая ошибка, – сочувственно сказала миссис Рэйчел. – Неужели нельзя было отправить её назад?

– Полагаю, что можно, но мы решили оставить. Мэттью к ней привязался. Да и мне она, признаться, нравится, хоть и не лишена недостатков. Дом с ней будто преобразился. Она очень славная девочка.

Заметив неодобрение на лице миссис Рэйчел, Марилла осознала, что сказала больше, чем намеревалась.

– Вы взвалили на себя огромную ответственность, – мрачно заметила та, – особенно принимая во внимание, что у вас нет ни малейшего опыта в воспитании детей. Вам почти ничего не известно ни о ней, ни о её подлинном нраве. Кто знает, что получится из такого ребёнка? Но я, конечно, не хочу тебя обескураживать.

– Я нисколько не обескуражена, – сухо ответила Марилла. – Если уж я что-то решила, то так тому и быть. Полагаю, тебе хочется увидеть Энн. Сейчас я её позову.

Энн тут же прибежала в дом. Лицо её сияло от восторга, подаренного очередными открытиями. Однако, неожиданно оказавшись перед незнакомым человеком, она смутилась и в замешательстве замерла в дверях. Несомненно, выглядела она до нелепого странно: из-под приютского тесного платьица торчали чересчур длинные худощавые ноги, веснушки казались ещё многочисленнее и заметнее обычного, а лохматые волосы, взъерошенные ветром, казались сейчас особенно рыжими.

– Да уж, явно не за красоту тебя оставили, – выразительно заявила миссис Линд. Она принадлежала к числу тех обаятельных и всеми любимых особ, которые гордятся тем, что прямо, без обиняков высказывают своё мнение. – Марилла, до чего она тощая и невзрачная! Подойди сюда, дитя, дай на тебя взглянуть. Ужас! Сколько веснушек! А волосы как морковь! Ну же, подойди сюда, говорю.

И Энн подошла. Но не совсем так, как ожидала миссис Рэйчел. Словно одним шагом она пересекла кухню и встала перед ней: её лицо пылало от гнева, губы дрожали, а худенькое тельце тряслось с головы до ног.

– Я вас ненавижу! – выкрикнула она, задыхаясь от ярости и топая ногой. – Ненавижу, ненавижу, ненавижу! – С каждым словом она топала всё сильнее. – Как вы смеете называть меня тощей и уродливой? Как вы смеете говорить, что я веснушчатая и рыжая? Вы грубая, неучтивая, бессердечная женщина!

– Энн! – в ужасе воскликнула Марилла.

Но Энн, гордо вскинув голову, продолжала бесстрашно смотреть на миссис Рэйчел. Глаза её пылали, а руки сжались в кулаки. Вся её фигура дышала негодованием.

– Как вы смеете говорить обо мне такие вещи? – со страстью повторила она. – Вам бы понравилось, если бы о вас так говорили? Если бы вам сказали, что вы толстая, неуклюжая и, вероятно, не имеете ни капли воображения? Мне всё равно, раню ли я ваши чувства этими словами! Я даже надеюсь, что раню. Вы причинили мне такую боль, какую не причинял даже пьяный муж миссис Томас. И я никогда вам этого не прощу! Никогда! Никогда!

Топ! Бам! Она топала снова и снова.

– Ну и характер! – воскликнула потрясённая миссис Рэйчел.

– Энн, марш в свою комнату и не выходи, пока я не приду, – с трудом обретая дар речи, произнесла Марилла.

Энн, вся в слезах, бросилась в коридор и захлопнула за собой дверь с такой силой, что даже посуда в шкафах сочувственно задребезжала. Она пронеслась по коридору и взлетела вверх по лестнице, словно ураган. Приглушённый удар, раздавшийся сверху, возвестил, что дверь восточного мезонина захлопнулась с не меньшей яростью.

– Что ж, не завидую тебе, Марилла. Представить не могу, как ты будешь воспитывать это, – произнесла миссис Рэйчел с неописуемой значительностью.

Марилла открыла было рот, чтобы извиниться перед гостьей или возмутиться поведением Энн. Но то, что она сказала, стало для неё самой неожиданностью, которую она даже впоследствии не смогла себе объяснить.

– Рэйчел, тебе не следовало высмеивать её внешность.

– Марилла, неужели ты потворствуешь этому ужасному поведению?! – возмущённо воскликнула миссис Рэйчел.

– Нет, – медленно ответила Марилла, – и я не пытаюсь её оправдать. Она повела себя очень дурно, и мне придётся серьёзно с ней поговорить. Но мы должны проявить снисхождение. Её никогда не учили, как следует себя вести. Ты и правда была с ней слишком сурова.

Марилла не смогла удержаться от последней фразы, хотя сама удивилась своей смелости. Миссис Рэйчел поднялась с видом оскорблённого достоинства.

– Что ж, видимо, мне придётся теперь взвешивать каждое слово, раз уж тонкие чувства каких-то сирот, привезённых невесть откуда, вдруг стали превыше всего. Нет-нет, можешь не беспокоиться, я не сержусь. Как я могу на тебя злиться? Мне тебя просто жаль. Намучаешься ты ещё с этой девчонкой. Но вот тебе мой совет, хоть ты к нему и не прислушаешься, а ведь я десятерых детей вырастила, а ещё двоих похоронила. Так вот, если ты собираешься серьёзно с ней поговорить, то делай это с крепкой берёзовой розгой. Полагаю, для таких детей это самый внятный язык. Нрав, как видно, под стать волосам. Ну, доброго тебе вечера, Марилла. Надеюсь, ты по-прежнему будешь меня навещать. Но меня в своём доме не жди, раз уж в этих стенах гостей встречают оскорблениями. Такого со мной ещё не случалось.

На этом миссис Рэйчел удалилась настолько стремительно, насколько это вообще возможно для толстой женщины, которая всегда ходит не иначе как вперевалку. Марилла же с крайне мрачным видом направилась в комнату Энн.

Поднимаясь по лестнице, она с тревогой размышляла, как ей следует поступить. Сцена, которая только что разыгралась, вызывала в ней немалое беспокойство. Как досадно, что Энн проявила такую вспыльчивость не перед кем-то, а именно перед Рэйчел! Марилла вдруг с мучительным укором осознала, что жалеет скорее об этом, а не о том, что в характере Энн обнаружился столь серьёзный изъян. Как же её наказать? Дружеский совет использовать розги, болезненную действенность которых могли подтвердить все дети миссис Рэйчел, Мариллу не привлекал. Она была убеждена, что не сможет выпороть ребёнка. Нет, нужно найти иное наказание, которое заставило бы Энн осознать всю тяжесть своего проступка.

Когда Марилла зашла в комнату, Энн горько плакала, уткнувшись в подушку. В чувствах она забыла сбросить свои грязные ботинки и лежала в них на чистом покрывале.

– Энн, – довольно мягко позвала Марилла.

Ответа не последовало.

– Энн, – продолжила она уже немного строже, – вставай немедленно с кровати и послушай меня.

Энн сползла с кровати и села на стул. Её лицо распухло от слёз. Она застыла, упрямо не поднимая глаз.

– Энн, что это за поведение? Тебе не стыдно?

– Она не имела права называть меня уродливой и рыжей, – резко сказала Энн, уклоняясь от ответа.

– А ты не имела права приходить в такую ярость и так с ней разговаривать. Мне было за тебя стыдно, ужасно стыдно. Я думала, что ты будешь с миссис Линд учтивой, а ты меня так опозорила. Совершенно не понимаю, почему ты так вспылила лишь из-за того, что она назвала тебя рыжей и невзрачной. Ты ведь и сама это часто говоришь.

– Ах, но ведь это совсем не одно и то же: сказать что-то самой и услышать это от других! – всхлипнула Энн. – Можно знать о себе правду, но всё равно тайно надеяться, что другие видят тебя иначе. Наверное, вы думаете, что у меня ужасный характер, но я ничего не могла с собой поделать. Когда она всё это сказала, я словно начала задыхаться. Я просто не могла промолчать.

– Что ж, выставила ты себя в очень невыгодном свете. Теперь миссис Линд есть что всем о тебе рассказать, и уж поверь, она непременно расскажет. Очень жаль, что ты так вспылила, Энн.

– А как бы вы себя чувствовали, если бы вам прямо в лицо кто-то сказал, что вы тощая и уродливая? – голос Энн дрожал от слёз.

В Марилле неожиданно проснулось старое воспоминание. Она была ещё совсем ребёнком, когда услышала разговор двух своих тёток. «Как жаль, что она вышла такой тёмненькой и невзрачной», – лишь когда Марилле было уже за пятьдесят, боль от этих слов наконец утихла в её сердце.

– Я не утверждаю, что миссис Линд поступила правильно, – сказала Марилла несколько мягче, – Рэйчел слишком прямолинейна. Но это не оправдывает твоего поведения. Для тебя она незнакомая пожилая дама и к тому же моя гостья. Всё это обязывает к уважению. Ты повела себя очень грубо, дерзко, и… – Мариллу вдруг осенила мысль о подходящем наказании: – И ты должна пойти к ней, извиниться за свою вспыльчивость и попросить прощения.

– Ни за что, – мрачно и решительно заявила Энн. – Можете наказать меня как угодно. Можете запереть меня в тёмном сыром подземелье, где водятся змеи и жабы, кормить только хлебом и водой, и я не буду жаловаться. Но просить прощения у миссис Линд я не стану.

– Не в наших обычаях запирать людей в тёмных сырых подземельях, – сухо ответила Марилла, – тем более что в Эвонли их ещё поискать надо. Извиниться перед миссис Линд ты обязана, и я запрещаю тебе выходить из своей комнаты, пока ты не будешь готова пойти к ней.

– Значит, мне суждено остаться здесь навечно, – удручённо сказала Энн. – Как я могу извиниться перед миссис Линд за свои слова, если вины я не чувствую? Мне жаль, что я расстроила вас, но я рада, что всё ей высказала. Это принесло мне огромное облегчение. Разве могу я соврать и сказать, что раскаиваюсь? Я не могу даже вообразить раскаяние.

– Возможно, к утру твоё воображение заработает лучше. – Марилла встала. – Надеюсь, за ночь ты подумаешь о своём поведении и придёшь к более разумным мыслям. Ты обещала быть послушной, если мы оставим тебя в Зелёных Мезонинах, но, должна сказать, сегодня ты вела себя совсем не так, как обещала.

Запустив в Энн, словно острую стрелу, своё последнее замечание, встревоженная Марилла спустилась в кухню. На сердце у неё было тяжело. Она сердилась на себя не меньше, чем на Энн, ведь всякий раз, как она вспоминала ошеломлённое лицо Рэйчел, её губы предательски подрагивали, а в душе пробуждалось предосудительное желание рассмеяться.