Следующие три недели в Зелёных Мезонинах прошли в хлопотах. Оставалось совсем немного до начала учебного года, и нужно было многое обсудить, уладить и пошить. Благодаря стараниям Мэттью у Энн было много красивых нарядов, и на сей раз Марилла не противилась его покупкам и предложениям. Более того, однажды вечером она пришла в комнату Энн с прекрасной нежно-зелёной тканью.

– Энн, это тебе на лёгкое платьице. Я, конечно, не думаю, что оно тебе нужно, у тебя полно хороших блузок, но я подумала, что, быть может, тебе захочется надеть что-то особенно нарядное, если тебя куда-нибудь пригласят, в гости или ещё куда-то. Слышала, Джейн, Руби и Джози тоже пошили «вечерние платья», как они их называют, и, полагаю, тебе от них не следует отставать. На прошлой неделе миссис Аллан помогла мне выбрать ткань, а сшить попросим Эмили Гиллис. У неё прекрасный вкус, и шьёт она лучше всех.

– О, Марилла, какая красота! – воскликнула Энн. – Я так вам благодарна! Вы так ко мне добры, что с каждым днём мне всё тяжелее думать об отъезде.

Эмили Гиллис пошила платье с таким количеством оборок, сборок и складок, какое только позволял её прекрасный вкус. Как-то вечером Энн надела его и прочла для Мэттью и Мариллы «Обет девы». Глядя на сияющее оживлённое лицо и изящные жесты Энн, Марилла вспомнила её первый вечер в Зелёных Мезонинах, как странно и нелепо выглядела тогда испуганная девочка в несуразном желтовато-коричневом грубом платье, и какими тоскливыми были её заплаканные глаза. От этого воспоминания у самой Мариллы тоже навернулись слёзы.

– Право, Марилла, моё чтение растрогало вас до слёз, – весело сказала Энн и, наклонившись, нежно поцеловала её в щёку. – Вот что я зову успехом!

– Нет, я заплакала не от этого, – сказала Марилла, которая сочла бы унизительным поддаться подобной слабости из-за каких-то там стихов. – Я просто вспомнила, какой ты была маленькой. Мне бы так хотелось, чтобы ты навсегда осталась маленькой девочкой, даже со всеми твоими причудами. Теперь ты выросла и уезжаешь от нас, и ты такая высокая и изящная, и ты в этом платье такая… такая… совсем другая… словно ты и не из Эвонли вовсе… и когда я подумала обо всём этом, мне стало так одиноко.

– Марилла! – Энн присела к ней на колени, взяла в руки её морщинистое лицо и серьёзно и нежно заглянула ей в глаза. – На самом деле я ничуть не изменилась. Просто я как дерево, которое раскинуло ветви благодаря заботливому садовнику. Настоящая я – всё такая же. Куда бы я ни отправилась и как бы сильно ни изменилась внешне, в глубине души я всегда буду вашей маленькой Энн, которая с каждым днем всё сильнее любит и вас, и Мэттью, и наши милые Зелёные Мезонины.

Энн прижалась юной свежей щекой к старческой щеке Мариллы и погладила Мэттью по плечу. В тот миг Марилла многое бы отдала, чтобы обладать даром Энн облекать свои чувства в слова, но её натура и привычка сдерживаться распорядились иначе, и она лишь крепче прижала свою девочку к сердцу, мечтая остаться так навсегда.

Глаза Мэттью покрылись подозрительной влагой, и он вышел на улицу. Под звёздным небом синей летней ночи он взволнованно прошёл через двор к калитке и встал под высокими тополями.

– Ну что ж, думаю, не так уж мы её и избаловали, – гордо пробормотал он. – Думаю, ничего страшного, что я иногда совал свой нос. Она умная, красивая, а самое главное – любящая. Она стала для нас настоящим благословением, и не было на свете счастливее ошибки, чем та, которую совершила миссис Спенсер. Хотя я не верю, что это была ошибка. Нет, это была воля провидения: сам Всемогущий увидел, как она нам нужна, и послал её нам.

И вот настал день отъезда. Прекрасным сентябрьским утром Энн слёзно попрощалась с рыдающей Дианой и сдержанной деловой Мариллой. Впрочем, когда Мэттью с Энн отправились в путь, Диана утёрла слёзы и поехала с двоюродными сёстрами из Кармоди в Уайт-Сэндс на пикник, где вполне сносно провела время, а Марилла яростно погрузилась в ненужную работу, до вечера испытывая самую горькую на свете сердечную боль – боль, которая обжигает, гложет и не смывается стоящими в горле слезами. И всё же ночью, лёжа в постели с мучительным осознанием того, что комнатка в мезонине в другом конце коридора пустует без своей жизнерадостной обитательницы и что за её дверью не слышится тихого дыхания, она зарылась лицом в подушку и так разрыдалась, скучая по своей девочке, что, успокоившись, ужаснулась: ведь, должно быть, грешно так сильно тосковать о простом смертном создании.

Энн и остальные ученики из Эвонли прибыли в город как раз перед началом занятий и поспешили в академию. Первый день прошёл в приятном вихре радостных волнений: студенты познакомились друг с другом и со своими преподавателями, всех распределили по классам. По совету мисс Стейси Энн пошла сразу на второй курс. Такое же решение принял Гилберт Блайт. Таким образом, они могли получить свидетельство на звание учителя первой категории за один год учёбы вместо двух, но и усилий, чтобы достичь такого успеха, необходимо было приложить гораздо больше. Джейн, Руби, Джози, Чарли и Муди Сперджен, не отягощённые честолюбивыми порывами, охотно пошли на первый курс, после которого могли получить свидетельство учителя второй категории. Оказавшись в классной комнате с пятьюдесятью другими студентами, Энн вдруг почувствовала себя очень одинокой. Она не знала никого, кроме высокого темноволосого юноши, который сел в другом конце класса, и друзьями, как с печалью подумала Энн, назвать их было невозможно. И всё же она, несомненно, была рада, что они оказались в одном классе: Энн трудно было представить, как бы она продолжила учиться без их привычного соперничества.

«Мне бы этого не хватало, – размышляла она. – Гилберт, кажется, настроен ужасно решительно. Думаю, он твёрдо намерен окончить с медалью. Какой у него красивый подбородок! Я раньше и не замечала. Жаль, что Джейн с Руби пошли на первый курс. Хотя, наверное, я перестану чувствовать себя не в своей тарелке, когда со всеми поближе познакомлюсь. Интересно, с кем я подружусь? Конечно, я обещала Диане, что ни одна девочка из академии, как бы сильно она мне ни нравилась, не станет мне так же дорога. Но я ведь могу и просто дружить. Та румяная кареглазая девочка в малиновой блузке кажется интересной и жизнерадостной. И вон та бледная светловолосая девочка, которая смотрит в окно. У неё такие прелестные волосы, и она, кажется, любит помечтать. Вот бы с ними обеими познакомиться, и подружиться, и гулять в обнимку, и называть милыми именами. Но пока что я их не знаю, и они не знают меня и, вероятно, совсем не думают о дружбе со мной. Ох, как же мне одиноко!»

Энн почувствовала одиночество ещё острее, оказавшись вечером в своей новой комнате. Все остальные девочки собирались жить у сжалившихся над ними родственников. Мисс Джозефина Барри с удовольствием предоставила бы Энн комнату, но Буковая Роща располагалась слишком далеко от академии, а потому мисс Барри помогла отыскать для Энн пансион, заверив Мэттью и Мариллу, что лучше места не найти.

– Его хозяйка – обедневшая благородная дама, вдова британского офицера, – объяснила она. – Она очень разборчива в постояльцах. Под её кровом Энн не столкнётся ни с какими сомнительными личностями. Кормят там прекрасно, и к тому же дом расположен в тихом месте неподалёку от академии.

Всё это, конечно, было сущей правдой, однако никак не могло утешить Энн, впервые ощутившую горечь тоски по дому. Она печально оглядела тесную комнатку с голыми стенами, оклеенными тусклыми обоями, с маленькой железной кроватью и пустыми книжными полками. К горлу подкатил мучительный ком при мысли о её светлой комнате в Зелёных Мезонинах, где она бы знала, что за окном зеленеют величественные деревья, в саду цветёт душистый горошек, в бездонном звёздном небе светит яркая луна, по холму сбегает весёлый ручей, в еловых ветвях гуляет ночной ветер, а сквозь просвет в деревьях виднеется огонёк из окна Дианы. Здесь всё было иначе. Энн знала, что снаружи – бездушная мостовая, паутина проводов, заслоняющих небо, топот чужих шагов и отблески тысяч огней на незнакомых лицах. Она изо всех сил пыталась сдержать слёзы.

«Не стану я плакать, – думала она. – Это глупо. И малодушно. Вот уже третья слеза скатилась по носу. Сейчас ещё набегут! Надо подумать о чём-нибудь смешном. Но всё смешное связано с Эвонли, стало только хуже… четвёртая… пятая… В пятницу я снова буду дома, но до пятницы целая вечность. Наверное, Мэттью как раз подъезжает к дому… а Марилла ждёт у калитки и смотрит на дорогу… шестая, седьмая, восьмая… нет смысла дальше считать! Сейчас просто хлынут потоком. Я не могу развеселиться… и не хочу. Лучше уж предаться тоске!»

Вне всяких сомнений, поток слёз бы и хлынул, не появись в эту минуту Джози Пай. Обрадовавшись знакомому лицу, Энн позабыла, что они с Джози никогда не питали друг к другу особенной нежности. Будучи частью Эвонли, даже она сейчас была желанной гостьей.

– Я так рада, что ты зашла! – искренне воскликнула Энн.

– Ты плакала, – с раздражающей жалостью заметила Джози. – Что, скучаешь по дому? Да уж, некоторым в этом отношении не хватает самообладания. А вот я тосковать не намерена, сразу скажу. В городе куда веселее, чем в Эвонли. То ещё захолустье. Как я вообще смогла там столько прожить? Не плачь, тебе не идёт. Нос и глаза покраснеют, а с твоими-то волосами будешь целиком казаться красной. У меня сегодня был роскошный день. Наш преподаватель французского – просто прелесть. А какие у него усы! А у тебя есть что-нибудь поесть? Умираю с голоду. О, я так и думала, что Марилла тебя пирогами нагрузила. Поэтому и зашла. А иначе пошла бы в парк послушать оркестр с Фрэнком Стокли. Он живёт там же, где я. Такой душка. Кстати, он спрашивал про тебя сегодня в академии. Кто эта рыжая девочка, говорит. Ну, я ему и рассказала, что ты сирота, что тебя взяли к себе Катберты и что никто не знает, что там с тобой было до этого.

Энн уже подумывала, что всё-таки, наверное, одиночество и слёзы отраднее общества Джози Пай, как вдруг появились Джейн и Руби. К пальто они обе с гордостью прикололи ленты пурпурного и алого цветов – цветов Королевской академии. Поскольку Джози с Джейн как раз не разговаривала, ей пришлось несколько утихнуть, став при этом почти безобидной.

– Ох, – вздохнула Джейн, – кажется, будто с утра прошло несколько месяцев. Мне бы сидеть дома над Вергилием, этот ужасный старый профессор задал нам на завтра целых двадцать строк, но я просто не в силах приняться сегодня за уроки. Энн, сдаётся мне, я вижу следы слёз. Если ты плакала, то сейчас же признавайся. Это вернёт мне самоуважение, а то я тоже плакала, пока не пришла Руби. Мне не стыдно быть дурёхой, если я такая не одна. О, пирог! А можно мне кусочек? Спасибо! Вкус Эвонли.

Увидев на столе учебный план академии, Руби спросила, не собирается ли Энн бороться за медаль. Энн покраснела и призналась, что думала об этом.

– Кстати, – вмешалась Джози, – на Королевскую академию всё же выделили одну стипендию Эйвери. Об этом сегодня узнали. Мне рассказал Фрэнк Стокли, его дядя входит в совет попечителей. Студентам завтра объявят.

Стипендия Эйвери! Сердце Энн забилось чаще, а горизонты честолюбивых грёз расширились, словно по волшебству. До этой новости вершиной её стремлений было получить свидетельство на звание учителя первой категории за один год и, быть может, медаль. Но теперь! Не успела Джози договорить, а Энн уже представилось, как она получает стипендию Эйвери, изучает гуманитарные науки в Редмондском университете, получает диплом, одетая в мантию и шапочку. Стипендия Эйвери присуждалась за успехи в области английского языка и литературы, а ведь для неё это словно родная стихия.

Один зажиточный промышленник из Нью-Брансуика завещал потратить часть своего состояния на стипендию, которая выделялась лучшим старшим школам и академиям Приморских провинций. Было много сомнений, выделят ли её Королевской академии, но наконец всё устроилось, а значит, в конце года выпускнику с наилучшими знаниями в области английского языка и литературы будет назначена стипендия – двести пятьдесят долларов ежегодно в течение четырёх лет обучения в Редмондском университете. Стоит ли удивляться, что Энн в ту ночь заснула с пылающими щеками?

«Упорным трудом я добьюсь этой стипендии, – твёрдо решила она. – Как станет гордиться мной Мэттью, если я окончу университет! Ах, как я рада, что хочу столького достигнуть! Как восхитительно иметь высокие стремления! А самое прекрасное – то, что стоит только добиться одной цели, как уже видишь вдали другую, ещё более удивительную. И жить от этого становится так интересно!»