– Энн, непременно надень своё белое платье из органди, – настаивала Диана.

Они были в комнате Энн. Снаружи начинали сгущаться сумерки – прелестные, желтовато-зелёные сумерки под ясным синим небом. Над Лесом Призраков висела огромная круглая луна, медленно сменявшая бледное сияние на яркий серебристый блеск. Воздух был полон сладких летних звуков: сонного щебета птиц, шелеста озорного ветерка, далёких голосов и смеха. Но девочкам было не до того. Задёрнув занавески, они при свете лампы занимались важным делом – выбирали подходящий наряд.

Комната в восточном мезонине совершенно изменилась с того вечера четыре года назад, когда Энн впервые здесь оказалась и почувствовала, как холод её пустоты проникает в самую душу. С молчаливого согласия Мариллы спальня постепенно менялась и наконец превратилась в такое милое, изящное гнёздышко, о каком только может мечтать юная девушка.

Мечты о бархатном ковре с узором из прекрасных цветов и розовых шёлковых занавесках, конечно, не сбылись, но желания Энн росли вместе с ней, и едва ли она тосковала по старым. На полу лежал хорошенький коврик, а на окне трепетали от прихотливых ветерков занавески из нежно-зелёного муслина. На стенах, оклеенных изысканными обоями с яблоневым цветом, красовались не гобелены из золотой и серебряной парчи, а картины, подаренные миссис Аллан. Почётное место в комнате занимала фотография мисс Стейси, и Энн трепетно следила за тем, чтобы на полке под ней всегда стояли свежие цветы. На этот раз сладостным, лёгким, словно из грёз, благоуханием комнату наполняли белые лилии. Здесь не было мебели из красного дерева, но зато был выкрашенный в белый цвет книжный шкаф, набитый книгами, плетёное кресло-качалка с подушкой, туалетный столик, отделанный по краям рюшами из белого муслина, замысловатое зеркало в позолоченной раме с пухлыми розовыми амурами и гроздьями тёмного винограда, которое прежде висело в комнате для гостей, и низкая белая кровать.

Энн наряжалась к концерту в гостинице «Белые Пески». Отдыхающие устраивали его, чтобы собрать средства для больницы Шарлоттауна, и пригласили выступить местные дарования. Берту Симпсон и Перл Клэй из хора баптистской церкви Уайт-Сэндс пригласили спеть дуэтом, Милтона Кларка из Ньюбриджа – сыграть на скрипке, Уинни Аделлу Блэр из Кармоди – исполнить шотландскую балладу, а Лору Спенсер из Спенсервейла и Энн Ширли из Эвонли – выступить с художественным чтением.

Как однажды бы выразилась Энн, это была «целая эпоха в её жизни», и она вся трепетала от сладостного волнения. Мэттью чувствовал себя на седьмом небе от гордости за честь, оказанную его Энн, да и Марилла тоже, хотя она бы скорее умерла, чем в этом призналась, и лишь сказала, что не пристало порядочной молодёжи таскаться по всяким гостиницам без присмотра старших.

Энн и Диану должны были отвезти в гостиницу в четырёхместной коляске Джейн Эндрюс и её брат Билли. Другие юные обитатели Эвонли тоже собирались на концерт. Ожидались и гости из города, а после концерта для исполнителей устраивали ужин.

– Ты правда думаешь, что белое лучше? – обеспокоенно спросила Энн. – Мне кажется, что муслиновое в голубой цветочек красивее, и к тому же белое совсем не такое модное.

– Но оно тебе гораздо больше идёт, – ответила Диана. – Оно такое нежное и воздушное. Муслиновое жёсткое. В нём ты кажешься чересчур нарядной. А вот белое на тебе сидит так красиво, словно ты в нём и родилась.

Энн вздохнула и уступила Диане. Её подруга в последнее время всё больше славилась своим безупречным вкусом в одежде, и к её советам многие прислушивались. Сама она в тот вечер была в прелестном платье нежно-розового цвета – цвета, от которого Энн навсегда пришлось отказаться. Впрочем, Диана в концерте не участвовала, а потому о своей внешности думала мало. Все свои старания она посвятила Энн, которую, по её мнению, нужно было одеть и причесать как истинную студентку Королевской академии, чтобы достойно представить Эвонли.

– Выпусти вот эту оборку чуть больше… да, вот так. Давай я завяжу пояс. Надень вот эти туфельки. Я заплету тебе две косы, но не до конца, лучше завяжем их посередине большими белыми бантами. Вот так. Нет, лучше, чтобы на лбу не было локонов, оставим простой пробор. Такая прическа идёт тебе больше всего, даже миссис Аллан говорит, что с таким пробором ты как мадонна. Давай я закреплю тебе за ухом эту белую розочку. У меня на кусте распустилась всего одна, и я берегла её для тебя.

– Надеть нитку жемчуга? – спросила Энн. – Мэттью подарил мне её на прошлой неделе. Он купил её в городе. Думаю, ему будет приятно.

Диана задумчиво поджала губы, с оценивающим видом склонила свою черноволосую головку набок и наконец дала согласие на жемчуг, который тут же оказался на стройной молочно-белой шее Энн.

– Есть в тебе что-то такое изящное, – сказала Диана с восхищением, лишённым всякой зависти. – Ты всегда так красиво держишься. Наверное, всё дело в фигуре. Рядом с тобой я просто пышка. Я всегда боялась, что это так, но теперь знаю наверняка. Что ж, полагаю, остаётся лишь смириться.

– Но у тебя такие чудесные ямочки, – ответила Энн, с нежной улыбкой глядя на милое оживлённое личико прямо перед ней. – Просто очаровательные! Прямо как на сливках. Я уже оставила всякую надежду на ямочки. Не суждено этой мечте сбыться. Но у меня исполнилось столько других желаний, что я не смею жаловаться. Ну как, я готова?

– Готова, – заверила Диана. В дверях появилась Марилла, по-прежнему худощавая и угловатая, с поседевшими волосами, но со смягчившимся за четыре года выражением лица. – Марилла, взгляните на нашу чтицу. Разве она не очаровательна?

Марилла то ли фыркнула, то ли хмыкнула.

– Выглядит опрятно и прилично. Мне нравится, как убраны волосы. Правда, думаю, платье она испортит, пока доедет: на дорогах стоят пыль и роса. И вечера сейчас сырые, а оно очень тонкое. Органди – самая непрактичная ткань на свете, я так и сказала Мэттью, когда он это платье покупал. Но нынче с Мэттью разговаривать бесполезно. Раньше он к моим советам прислушивался, а теперь покупает для Энн всё подряд, а торговцы в Кармоди знают, что могут ему что угодно подсунуть. Стоит им сказать, что так сейчас красиво и модно, как он сразу деньги и выкладывает. Энн, смотри держи юбку подальше от колёс и надень тёплую кофту.

И Марилла ушла вниз, с гордостью думая о том, как прелестно выглядит Энн с такой хорошенькой причёской, и сожалея, что не сможет поехать на концерт и послушать, как выступает её девочка.

– Неужели и правда будет слишком сыро для моего платья? – взволнованно спросила Энн.

– Нисколечко, – ответила Диана, отодвигая штору. – Вечер стоит прекрасный, росы не будет. Только взгляни на эту луну.

– Как я рада, что моё окно выходит на восток, – сказала Энн, подходя к Диане. – Я так люблю смотреть, как над теми длинными холмами восходит солнце и заливает своим светом острые макушки елей. Каждое утро я смотрю на рассвет как в первый раз и чувствую, будто моя душа омывается в этой купели первого солнечного света. Ах, Диана, как я люблю свою комнатку! Даже не знаю, что со мной будет, когда я в следующем месяце перееду в город.

– Не говори сегодня об отъезде, – взмолилась Диана. – Не хочу об этом думать, иначе мне снова станет ужасно грустно, а я хочу хорошо провести вечер. Что ты будешь декламировать? Волнуешься?

– Ничуть. Я так часто выступала перед слушателями, что привыкла. Я решила прочесть «Обет девы». Это такое душераздирающее произведение. Лора Спенсер будет выступать с чем-то юмористическим, но я больше люблю трогать людей до слёз.

– А что ты прочтёшь, если тебя вызовут на бис?

– Вряд ли они захотят вызывать меня на бис, – фыркнула Энн, втайне надеясь, что всё-таки захотят, и представляя, как наутро расскажет об этом Мэттью. – Кажется, Билли и Джейн приехали, я слышу колёса. Пойдём.

Билли Эндрюс настаивал, чтобы Энн села с ним, и она неохотно забралась на переднее сиденье. Ей куда больше хотелось сесть сзади, где она смогла бы вволю болтать и смеяться с подругами. От Билли же ни смеха, ни разговоров ждать не приходилось, поддерживать беседу он совершенно не умел. Это был крупный, толстый, бесстрастный юноша лет двадцати, с круглым, безжизненным лицом. Однако Билли безмерно восхищался Энн и раздувался от гордости при мысли о том, что поедет в «Белые Пески» рядом с такой статной красивой девушкой.

Всю дорогу Энн оборачивалась через плечо, чтобы поговорить с подругами, и изредка из вежливости бросала что-то Билли, который лишь глупо улыбался, хихикал и не успевал вовремя придумать ответ. Несмотря ни на что, поездкой она насладилась. Сам вечер словно приглашал радоваться жизни. На дороге было полно экипажей, которые направлялись к гостинице, и повсюду эхом звенел серебристый смех. Всё здание гостиницы было залито ярким светом. Гостей встречали женщины из концертного комитета, и Энн сразу отвели в комнату для исполнителей, где уже находились многочисленные члены симфонического ансамбля Шарлоттауна. Среди них Энн вдруг стушевалась и почувствовала себя деревенщиной. Платье, которое в её комнате казалось таким очаровательным и изящным, теперь, как подумала Энн, выглядело слишком простым и неприметным на фоне всех этих шелков и кружев, которые блестели и шелестели вокруг. Разве могла сравниться её жемчужная нитка с бриллиантами той большой, видной дамы? А как жалко, должно быть, выглядела её одинокая белая розочка по сравнению с оранжерейными цветами, украшавшими других дам. Энн убрала шляпу и кофту и тихонько съёжилась в углу, мечтая оказаться в своей белой комнате в Зелёных Мезонинах.

Ещё хуже пришлось ей на сцене большого концертного зала гостиницы, где она вскоре очутилась. Электрические огни слепили глаза, запахи духов и гул зала сбивали с толку. Как же Энн хотелось оказаться в зале, среди зрителей, рядом с Дианой и Джейн, которые, по всей видимости, прекрасно проводили время. Энн оказалась зажата между пышнотелой дамой в розовых шелках и высокой, надменной с виду девушкой в платье с белым кружевом. Полная дама то и дело поворачивала голову и так пристально сквозь очки разглядывала чувствительную к подобному вниманию Энн, что ей хотелось просто закричать. В это время девушка в белом кружеве громко разговаривала со своей соседкой о сидящих в зале «деревенских простофилях» и «сельских красотках», со скучающим видом язвительно предполагая, каким «невероятным весельем» окажутся выступления местных талантов. Энн была готова ненавидеть эту девушку до конца своих дней.

К совершенному несчастью Энн, оказалось, что в гостинице отдыхала профессиональная чтица, которая согласилась выступить на концерте. Это была грациозная темноглазая женщина в изумительном сером платье, словно переливающемся лунным светом, с великолепными драгоценными камнями на шее и в тёмных волосах. У неё был удивительно сильный и выразительный голос, и зрители пришли в восторг от её выступления. Энн, позабыв на время о себе и своих тревогах, слушала с горящими от восхищения глазами. Когда выступление закончилось, она вдруг закрыла лицо руками. Разве может она выйти на сцену после такого? Конечно нет! Да как она смела думать, что умеет декламировать? Ох, вот бы ей прямо сейчас оказаться в Зелёных Мезонинах!

Именно в эту злополучную минуту прозвучало её имя. Сама не зная как, Энн поднялась и вышла вперёд, не заметив, что девушка с белым кружевом удивлённо вздрогнула. Но даже заметь она её виноватый взгляд, Энн не поняла бы, что его можно было расценить как тонкий комплимент. Её голова кружилась, а лицо было таким бледным, что взволнованные Диана и Джейн схватились за руки в порыве сочувствия.

Энн охватил всепоглощающий страх сцены. Это было не первое её выступление, но первое – перед такой публикой. От её вида она совершенно замерла. Всё казалось таким непривычным, ослепительным, ошеломляющим: дамы в вечерних платьях, оценивающие взгляды, вся эта обстановка богатства и утончённости. Как сильно это отличалось от простых скамеек дискуссионного клуба, с которых всегда смотрели родные, участливые лица друзей и соседей. Здесь же, как подумала Энн, собрались безжалостные критики. Возможно, подобно девушке в платье с белым кружевом, они ожидали, что их повеселят её сельские старания. Она чувствовала себя беспомощной, пристыженной и несчастной. Колени дрожали, сердце колотилось, ею овладела ужасная слабость. Она не могла вымолвить ни слова, ещё миг – и она бы бросилась прочь со сцены, невзирая на унижение, которому после этого навеки суждено было бы стать её уделом.

Но вдруг в глубине зала, который Энн обводила широко распахнутыми от страха глазами, она увидела Гилберта Блайта. Он чуть склонился вперёд, а на его лице застыла улыбка – улыбка, которая показалась Энн одновременно торжествующей и насмешливой. Хотя это было, конечно, не так. Гилберт просто наслаждался концертом и в особенности был очарован Энн, её стройной белой фигуркой и одухотворённым лицом. Рядом с ним сидела Джози Пай, которую он привёз на концерт, и вот она-то, несомненно, улыбалась торжествующе и насмешливо. Но её Энн не заметила, а если бы и заметила, то осталась бы совершенно равнодушна. Она глубоко вздохнула, гордо вскинула голову и почувствовала такой прилив мужества и решимости, словно по телу пробежал электрический ток. Она не ударит в грязь лицом перед Гилбертом Блайтом и ни за что не даст ему повода над ней посмеяться, ни за что, ни за что! Страх и волнение исчезли, и она начала декламировать. Её чистый звонкий голос без дрожи и без запинок разносился по всему залу. К ней полностью вернулось самообладание, и тот ужасный миг бессилия, что она пережила, словно позволил ей выступить как никогда прежде. Как только она закончила, в зале раздался взрыв аплодисментов. Энн отступила к своему месту, зардевшись от смущения и восторга, и почувствовала, как ей энергично пожимает руку полная дама в розовых шелках.

– Моя дорогая, вы выступили превосходно, – едва переводя дух, проговорила она. – Я плакала, как дитя, право, как дитя. Слышите, вас зовут на бис, идите же, идите!

– Ох, я не смогу, – растерянно промолвила Энн. – Но всё же… всё же я должна выйти, иначе Мэттью расстроится. Он так и говорил, что меня вызовут на бис.

– Тогда не расстраивай Мэттью, – засмеялась дама.

Улыбаясь, краснея и сияя, Энн проворно вернулась на сцену и прочитала причудливый, забавный отрывок, окончательно покорив зрителей. Остаток вечера прошёл восхитительно.

Когда концерт закончился, полная дама в розовом, которая оказалась супругой американского миллионера, взяла её под своё крыло и всем представила, и все были с ней очень любезны. К ней подошла профессиональная чтица, миссис Эванс, и сказала, что у неё очаровательный голос и что она прекрасно прочитала выбранные произведения. Даже девушка с белым кружевом удостоила её какого-то вялого комплимента. Ужин подали в большой, красиво украшенной столовой. Диану и Джейн, поскольку они пришли с Энн, тоже пригласили его разделить, но Билли они не нашли, потому что в смертельном страхе перед подобными приглашениями он куда-то сбежал. Когда после ужина радостные девушки вышли из гостиницы в безмятежную лунную ночь, Билли дожидался их в коляске. Энн глубоко вздохнула и посмотрела на ясное небо за тёмными ветвями елей.

Ах, как прекрасно было снова выйти на свежий воздух безмолвной ночи! Каким величественным, спокойным и чудесным было всё вокруг! Поблизости слышался тихий рокот моря, а вдали, подобно мрачным великанам, стерегущим зачарованные берега, темнели утёсы.

– Восхитительный был вечер, правда? – вздохнула Джейн, когда они поехали домой. – Хотелось бы мне быть богатой американкой и всё лето проводить в гостинице, носить драгоценности, платья с глубоким вырезом, есть мороженое и куриный салат каждый божий день. Уверена, это куда веселее, чем преподавать в школе. Энн, ты выступила просто великолепно, хотя я сперва думала, что ты так и не начнёшь. Я считаю, ты затмила миссис Эванс.

– Что ты, Джейн, не говори так, – быстро возразила Энн, – это звучит глупо. Не могла я затмить миссис Эванс, она ведь профессионал, а я просто школьница с небольшими способностями к художественному чтению. Если слушателям понравилось, как я выступила, то я довольна.

– А у меня для тебя есть комплимент, – сказала Диана. – Во всяком случае, я думаю, что это комплимент, судя по тому, как он это сказал. Отчасти это точно комплимент. В общем, за нами в зале сидел один американец, такой романтичный на вид мужчина с угольно-чёрными волосами и глазами. Джози Пай сказала, что он выдающийся художник и что двоюродная сестра её матери, которая живет в Бостоне, замужем за человеком, который ходил с ним в школу. Так вот, мы слышали, как он сказал: «Кто эта девушка с великолепными тициановскими волосами? Я с удовольствием бы написал её портрет». Скажи, Джейн? Вот так вот. Правда, не знаю, что такое «тициановские волосы».

– Я думаю, он имел в виду «совершенно рыжие», – рассмеялась Энн. – Тициан – знаменитый художник, и он очень любил писать рыжеволосых женщин.

– А вы видели все эти бриллианты на дамах? – вздохнула Джейн. – По-моему, я от них ослепла. Девочки, вы бы хотели быть богатыми?

– А мы и так богатые, – решительно заявила Энн. – Нам по шестнадцать лет, мы счастливы, как королевы, и у нас всех есть более или менее богатое воображение. Девочки, только взгляните на море! На эту серебряную гладь, на тени, на видения незримых миров. Будь у нас хоть миллионы долларов и бриллиантов, вся эта красота не стала бы радовать нас больше. Вы не захотели бы поменяться местами ни с одной из этих дам, даже если бы смогли. Разве вы хотели бы быть той девицей с белым кружевом и ходить всю жизнь с кислой миной, словно с самого рождения мир тебе неприятен? Или дамой в розовом, которая, конечно, и добрая, и милая, но полная, и низкая, и совершенно без стати? Или даже миссис Эванс с печальными, печальными глазами? Должно быть, такой взгляд у неё остался после какого-то горя. Джейн Эндрюс, ты же знаешь, что не захотела бы стать ими!

– Ну не то чтобы я прямо знаю, – с сомнением сказала Джейн. – Думаю, бриллианты очень даже способны утешить.

– Что ж, я бы не захотела стать кем-то другим, даже если мне никогда в жизни не суждено утешаться бриллиантами, – провозгласила Энн. – Я вполне довольна тем, что я Энн из Зелёных Мезонинов и у меня есть моя жемчужная ниточка. Я знаю, что любовь, которую Мэттью вложил в этот подарок, дороже всех драгоценностей любой дамы в розовых шелках.