Энн провела лето, как и хотела, по-настоящему беззаботно. Они с Дианой от рассвета и до заката играли на природе, упиваясь всеми радостями, которые дарили Аллея Влюблённых, Купальня Дриады, Заводь Ив и Остров Королевы Виктории. Марилла против этого бродяжничества не возражала. Ещё в начале каникул дома у одной из подруг Энн наткнулась на того доктора из Спенсервейла, который приходил лечить Минни Мэй от крупа. Он окинул её пристальным взглядом, скривил рот, покачал головой и передал Марилле Катберт записку. Она гласила: «Вашей рыжей девочке предписано всё лето проводить на свежем воздухе и ни в коем случае не браться за книжки, пока её шаг не станет живее».

Эти слова сильно напугали Мариллу. Между строк она прочла, что если не последовать совету врача, то Энн грозит смерть от чахотки. Таким образом, та провела самое прекрасное, свободное и весёлое лето в своей жизни. Она гуляла, каталась на лодке, собирала ягоды и предавалась грёзам сколько душе угодно. К началу сентября её глаза вновь горели, походка стала такой лёгкой, что порадовала бы доктора из Спенсервейла, а сердце с прежним задором стремилось к новым свершениям.

– Я готова учиться не покладая рук! – объявила она, вынося с чердака свои учебники. – О, мои добрые старые друзья, как я рада вновь видеть ваши честные лица – да-да, даже твоё, дорогая геометрия. Марилла, я провела совершенно прекрасное лето и теперь, как бегун, радуюсь предстоящему забегу. Так в воскресенье сказал мистер Аллан на проповеди. Правда у мистера Аллана великолепные проповеди? Миссис Линд говорит, что он совершенствуется с каждым днём, и мы опомниться не успеем, как его переманит какая-нибудь городская церковь, и тогда мы останемся ни с чем и нам придётся снова искать и обучать какого-нибудь начинающего пастора. Но я думаю, не стоит волноваться раньше времени, да, Марилла? Лучше просто наслаждаться проповедями мистера Аллана, пока он с нами. Если бы я была мужчиной, то, наверное, стала бы пастором. Они могут так благотворно влиять на людей, если, конечно, сильны в богословии. И, должно быть, это так волнительно – читать великолепные проповеди и затрагивать сердца прихожан. Марилла, почему женщины не могут быть пасторами? Я спросила об этом миссис Линд, и она пришла в ужас и сказала, что это было бы просто неслыханной дерзостью. Она сказала, что в Штатах, может, и есть женщины-пасторы, она этому даже не удивится, но мы в Канаде, к счастью, до такого ещё не дошли, и она надеется, что никогда не дойдём. Но я не понимаю, почему это так плохо. Мне кажется, из женщин получились бы прекрасные пасторы. Когда нужно устроить благотворительный вечер, или церковное чаепитие, или что-то такое для сбора пожертвований, этим всегда занимаются женщины. Я уверена, что миссис Линд может молиться ничуть не хуже директора Белла, а с некоторой подготовкой даже смогла бы проповедовать.

– Это точно, – сухо ответила Марилла. – Она и так без конца проповедует. Вряд ли кто-то в Эвонли собьётся с пути истинного, пока Рэйчел зорко за всеми присматривает.

– Марилла, я хочу вам кое-что рассказать и узнать, что вы думаете, – в порыве откровенности сказала Энн. – Это меня ужасно беспокоит, особенно по воскресеньям после полудня, то есть в то время, когда я обычно размышляю о таких вещах. Я правда хочу быть хорошим человеком, и когда я с вами, или с миссис Аллан, или с мисс Стейси, это желание становится ещё сильнее, и я хочу поступать так, чтобы порадовать вас и заслужить ваше одобрение. Но очень часто, когда я с миссис Линд, я чувствую себя ужасной грешницей, и мне прямо хочется делать всё наоборот, а совсем не так, как она говорит. Я едва могу противиться этому искушению. Как вы думаете, почему так происходит? Потому что я и вправду неисправимая грешница?

Марилла на мгновение замялась, а затем рассмеялась.

– Ну если и так, то я тоже, потому что и у меня рядом с Рэйчел часто такие чувства. Порой мне кажется, что она влияла бы на людей более благотворно, как ты выразилась, если бы перестала всех поучать. Жаль, что нет такой заповеди. Впрочем, не следует мне так говорить. Рэйчел – добрая христианка и всем желает только лучшего. В Эвонли нет души отзывчивее, и от работы она никогда не увиливает.

– Я очень рада, что вы разделяете мои чувства, – решительно сказала Энн. – Это обнадёживает. Я больше не буду так сильно об этом беспокоиться. Хотя, думаю, найдутся и другие поводы. Всё время появляется что-то новое – то, что меня озадачивает. Только разберёшься с одним вопросом, как сразу же возникает другой. Столько всего надо обдумать и решить, когда начинаешь взрослеть. Я всё время только и думаю над тем, что хорошо, а что плохо. Взросление – дело серьёзное, согласны, Марилла? Но с такими прекрасными друзьями, как вы, Мэттью, миссис Аллан и мисс Стейси, я обязательно повзрослею как следует, а если нет – то сама виновата. Я чувствую огромную ответственность, ведь взрослеем мы всего один раз. Если что-то пойдёт не так, то не получится вернуться назад и начать сначала. Этим летом я выросла на два дюйма. Мистер Гиллис измерил меня на дне рождения у Руби. Я так рада, что вы сшили новые платья подлиннее. Тёмно-зелёное – такое красивое, и с вашей стороны было очень мило сделать оборки. Конечно, я понимаю, что в платье можно обойтись без оборок, но этой осенью они в моде, и у Джози Пай оборки на всех платьях. Я знаю, что с ними буду учиться лучше. Сама мысль о них будет греть мою душу.

– Вот и прекрасно, – отозвалась Марилла.

Когда мисс Стейси вернулась в Эвонли, все школьники вновь начали рваться к знаниям, а в особенности подготовительный класс, ведь в конце года, отбрасывая на будущее зловещую тень, их ждал роковой вступительный экзамен, при одной мысли о котором душа каждого уходила в пятки. А вдруг они не сдадут? Эта мысль преследовала Энн каждую минуту каждого зимнего дня, даже по воскресеньям, почти полностью вытеснив из её головы размышления на высоконравственные и богословские темы. В кошмарах она видела страшные списки поступивших: Гилберт Блайт стоял на первом месте, а её имени не было вовсе.

Но зимние дни всё же оказались весёлыми и насыщенными и быстро пролетели. Занятия оставались такими же увлекательными, а соперничество – столь же захватывающим, как и прежде. Новые миры мыслей, чувств и стремлений, свежие, пленительные просторы неизведанного, казалось, раскрывались перед жаждущим взором Энн, словно бескрайние горизонты, где за каждым хребтом появляются новые горные цепи. Во многом этому способствовало чуткое, вдумчивое и прогрессивное руководство мисс Стейси. Она учила детей думать, исследовать и делать собственные открытия, поощряла стремление искать новые пути, а не следовать проторёнными дорогами, чем немало поражала миссис Линд и школьных попечителей, которые совершенно не доверяли любым новшествам в устоявшихся методах.

Энн посвящала время не только учёбе. Марилла, памятуя о предписании доктора из Спенсервейла, больше не запрещала ей иногда выходить в свет. Дискуссионный клуб процветал и даже дал несколько концертов, школьники провели пару вечеров почти как у взрослых, а уж сколько раз они с подругами катались на санях и коньках!

Энн стремительно подрастала, и однажды Марилла, встав с ней рядом, вдруг изумилась: девочка стала выше неё.

– Ах, Энн, как ты выросла! – воскликнула она, едва веря своим глазам, и вдруг вздохнула. Неожиданно её охватила печаль. Маленький ребёнок, которого она полюбила, бесследно исчез, и перед ней стояла высокая пятнадцатилетняя девушка с серьёзным задумчивым взглядом и гордо вздёрнутой головой. Марилла любила её так же сильно, как и того ребёнка, но у неё всё равно возникло странное щемящее чувство утраты. А вечером, когда Энн ушла на молитвенное собрание с Дианой, Марилла, сидя в одиночестве в зимних сумерках, позволила себе слабость и заплакала. Так и застал её вошедший с фонарём Мэттью. Он застыл на месте и уставился на неё с таким испугом, что Марилла рассмеялась сквозь слёзы.

– Я думала об Энн, – объяснила она. – Она так выросла и следующей зимой, наверное, уже будет не с нами. Мне будет её ужасно не хватать.

– Она сможет часто приезжать домой, – утешительно сказал Мэттью, для которого Энн так и осталась той маленькой, нетерпеливой девочкой, которую одним июньским вечером четыре года назад он привёз из Брайт-Ривер домой. – К тому времени и железную дорогу до Кармоди построят.

– Но всё будет совсем по-другому. Сейчас-то она с нами всё время, – уныло вздохнула Марилла, полная решимости насладиться своим безутешным горем. – Да уж, мужчине не понять!

В Энн произошли не только внешние перемены. Например, она стала тихой. Возможно, размышляла она даже больше и мечтала ничуть не меньше прежнего, но говорить стала, несомненно, реже. Это не ускользнуло от Мариллы.

– Энн, ты в последнее время почти не болтаешь, как раньше, и пышных слов не говоришь. Что это с тобой?

Энн вспыхнула и тихо рассмеялась, выпуская из рук книгу и мечтательно глядя в окно, где на ласковом весеннем солнце начали набухать большие красные почки виноградной лозы.

– Не знаю… просто говорить меньше хочется, – сказала она, задумчиво подпирая подбородок указательным пальцем. – Мне больше нравится думать о прекрасном и хранить милые мне мысли глубоко в сердце, как дорогие сокровища. Мне не нравится, когда над ними смеются или им удивляются. И пышные слова говорить не хочется. Даже как-то жаль, правда? Ведь теперь я наконец до них доросла. Быть почти взрослой – довольно здорово, но всё же я ожидала немного другого. Нужно так много выучить, сделать и обдумать, что на пышные слова времени не остаётся. К тому же мисс Стейси говорит, что простые слова гораздо выразительнее и лучше. Она просит, чтобы мы писали сочинения как можно более простым языком. Сначала мне было трудно. Я очень привыкла вставлять все пышные слова, какие могла вспомнить, а вспоминала я много. Но теперь мне уже проще, и я вижу: без них и правда гораздо лучше.

– А что стало с вашим литературным кружком? Ты давно о нём не говорила.

– Литературного кружка больше не существует. У нас на него не было времени, да и, кажется, он нам надоел. Мы писали о всяких глупостях: любви, убийствах, тайных венчаниях, загадках. Мисс Стейси иногда даёт нам задание написать рассказ, но можно писать только про то, что могло бы случиться в Эвонли в нашей обычной жизни. Она сама очень строго наши работы критикует и нас тоже просит. Я никогда не думала, что в моих сочинениях столько недостатков, пока сама не начала их искать. Мне было так стыдно, что я хотела совсем это дело бросить, но мисс Стейси сказала, что я смогу хорошо писать, если научусь быть своим самым строгим судьёй. Так что я учусь.

– До экзаменов осталось два месяца. Как думаешь, ты поступишь?

Энн вздрогнула.

– Не знаю. Иногда мне кажется, что всё будет хорошо, а иногда становится ужасно страшно. Мы усердно учились, и мисс Стейси с нами столько занималась, но всё равно можем не пройти. У каждого из нас есть слабое место. Моё – это, конечно, геометрия, у Джейн – латынь, у Руби и Чарли – алгебра, а у Джози – арифметика. Муди Сперджен уверен, что провалится на английской истории. В июне мисс Стейси проведёт для нас пробные экзамены, такие же сложные, как настоящие, и оценивать будет по всей строгости, чтобы мы представляли, что нас ждёт. Мне очень хочется, чтобы всё это скорее закончилось. До тех пор я не успокоюсь. Иногда я просыпаюсь посреди ночи и думаю, что же делать, если не поступлю.

– Ну как что, попробуешь поступить в следующем году, – беззаботно ответила Марилла.

– Ох, не думаю, что у меня хватит на это духу. Если я провалюсь, это будет таким позором, особенно если Гил… то есть другие ребята сдадут. И я всегда так волнуюсь на экзаменах, что всё путаю. Вот бы мне выдержку как у Джейн Эндрюс! Ей всё нипочём.

Энн вздохнула и, оторвав взгляд от чарующего весеннего мира, манящего лёгким ветерком, синевой неба и молодой зеленью в саду, решительно погрузилась в учебник. Энн знала: впереди будет ещё не одна весна, но если она не сдаст экзамены, то уже никогда не сможет насладиться ими в полной мере.