Поздним апрельским вечером Марилла возвращалась домой после собрания благотворительного общества и с трепетом осознала, что зима наконец миновала. Весна неизменно дарит радость не только беззаботной молодёжи, но и печальным старикам. Марилла не была склонна копаться в своих мыслях и чувствах. Вероятно, ей казалось, что её мысли заняты благотворительностью, пожертвованиями, покупкой нового ковра для ризницы, но она даже не замечала, как в то же время любуется багряными полями, тающими в лиловых туманах заката, длинными заострёнными тенями елей на лугу за ручьём, безмолвными клёнами с алыми почками, склонившимися над зеркальной гладью лесного озера, и пробуждением мира и новой жизни под серым покровом оттаявшей земли. Всюду царила весна, и от этого естественного первозданного восторга даже степенная поступь Мариллы стала легче и проворнее.

Она с любовью смотрела на проглядывающий сквозь кружево ветвей дом с зелёными мезонинами. Закатное солнце отражалось в его окнах, рассыпаясь сотнями солнечных зайчиков. Осторожно ступая по сырой тропинке, Марилла не без удовольствия думала о том, что дома её ждут весело потрескивающий камин и накрытый к ужину стол, а не прежняя холодная и унылая кухня, когда-то встречавшая её после собраний общества.

Поэтому, когда Марилла вошла в кухню и не обнаружила ни тёплого очага, ни накрытого стола, ни Энн, её, разумеется, охватили разочарование и досада. Энн ведь было строго велено приготовить ужин к пяти часам, а теперь Марилле придётся поспешно переодеваться в домашнее платье и самой всё готовить, пока Мэттью не вернулся с поля.

– Уж и задам я мисс Энн, когда она вернётся, – мрачно говорила она, ожесточённо строгая щепки для очага с явно излишним усердием. Мэттью уже вернулся и сел в свой угол терпеливо ждать ужин. – Опять болтается невесть где с Дианой, сочиняет свои истории, разыгрывает сценки или занимается прочей ерундой, позабыв о времени и обязанностях. Пора с этим покончить раз и навсегда. Пускай миссис Аллан считает её самым умным и милым ребёнком на свете. Может, она и умна, и мила, но голова у неё забита чепухой, и никогда не угадаешь, что она выкинет на этот раз. Только она кончает с одной глупостью, как тут же принимается за другую. Ну вот! Я говорю точно те же слова, за которые так злилась сегодня на Рэйчел Линд. Хорошо, что миссис Аллан заступилась за Энн, иначе я бы точно ляпнула что-нибудь резкое, да ещё и при всех. Да, у Энн полно недостатков, но воспитываю её я, а не Рэйчел, которая даже у архангела Гавриила нашла бы, к чему придраться, живи он в Эвонли. Но так или иначе, я велела Энн остаться дома и присмотреть за хозяйством, а она куда-то ушла! Должна признать, при всех её недостатках я прежде не замечала за ней непослушания или безответственности, и очень жаль, что она решила проявить их теперь.

– Хм, ну я даже не знаю, – сказал Мэттью, который, будучи терпеливым, мудрым и, главное, голодным, сначала дал Марилле выговориться. Он по опыту знал, что любая работа спорится у неё быстрее, если не отвлекать её несвоевременными возражениями. – Может, ты судишь слишком поспешно. Не говори пока про безответственность. Сначала убедись, что она тебя ослушалась. Может, всё ещё объяснится. Энн всегда так хорошо всё объясняет.

– Я велела ей остаться дома, а её нет, – возразила Марилла. – Не думаю, что это можно как-то объяснить. Я так и знала, что ты встанешь на её сторону. Но воспитываю её я, а не ты.

К тому времени, как ужин был готов, уже стемнело, а Энн так и не явилась. Не прибежала по бревенчатому мостику, не примчалась по Аллее Влюблённых, запыхавшаяся и раскаявшаяся. После ужина Марилла с угрюмым видом вымыла и убрала посуду. Собираясь спуститься в тёмный подвал, она поднялась в восточный мезонин за свечой, которая обычно стояла там на столике. Она зажгла свечу, обернулась и вдруг увидела Энн, которая лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушки.

– Ну и ну! – в изумлении воскликнула Марилла. – Энн, ты что, спала?

– Нет, – прозвучал приглушённый ответ.

– Значит, ты заболела? – встревоженно спросила Марилла, подходя к кровати.

Энн глубже зарылась в подушки, словно желая навеки скрыться от людских взоров.

– Нет. Марилла, пожалуйста, не смотрите на меня и уходите. Я в пучине отчаяния. Мне всё равно, кто будет первым в классе, кто напишет лучшее сочинение или кто станет петь в воскресном хоре. Все эти мелочи теперь не важны, ведь я больше никогда не выйду из дома. Моя жизнь кончена. Пожалуйста, не смотрите на меня и уходите.

– Да что же это такое? – растерянно сказала Марилла. – Энн Ширли, что стряслось? Что ты натворила? Немедленно вставай и объяснись. Сию минуту, тебе говорят. Ну, так в чём дело?

Энн в отчаянии покорно сползла на пол.

– Посмотрите на мои волосы, – прошептала она.

Марилла подняла свечу и пристально всмотрелась в густые волны волос, ниспадавшие по плечам Энн. Вид у них и впрямь был весьма странный.

– Энн Ширли, что ты сделала с волосами? Да они же зелёные!

Пожалуй, даже зелёными назвать их было трудно, однако ни одно другое название не подошло бы для этого цвета. Волосы Энн производили жуткое впечатление: они были странного, тусклого, бронзово-зелёного оттенка, с беспорядочными рыжими прядями. За всю свою жизнь Марилла не видела ничего более чудовищного.

– Да, зелёные, – простонала Энн. – Я думала, не может быть ничего ужаснее рыжих волос. Но теперь я знаю, что зелёные – в десять раз хуже. О, Марилла, вы и представить не можете, до чего я несчастна!

– Не понимаю, как ты так умудрилась, но сейчас ты мне всё расскажешь, – сказала Марилла. – Пойдём в кухню, здесь слишком холодно. Расскажи всё как есть. Давно я ждала, что ты что-нибудь выкинешь. Целых два месяца не было у тебя неприятностей. Ну, так что ты наделала с волосами?

– Покрасила.

– Покрасила?! Покрасила! Энн Ширли, разве ты не знаешь, что это дурной поступок?

– Знаю, – признала Энн, – это немножко дурно. Но я подумала, что стоит немного побыть дурной, зато избавиться от рыжих волос. Я всё взвесила. И ещё, чтобы загладить вину, я собиралась вести себя очень хорошо во всём остальном.

– Что ж, если и красить волосы, то хотя бы в какой-нибудь приличный цвет, а не в зелёный, – язвительно заметила Марилла.

– Но я и не хотела красить их в зелёный, – понуро возразила Энн. – Если уж я решилась на дурной поступок, то хотела, чтобы он хотя бы принёс пользу. И он сказал, что волосы станут прекрасного цвета воронова крыла. Он твёрдо обещал. Разве я могла усомниться в его словах? Я знаю, каково это – когда тебе не верят. Миссис Аллан говорит, что мы не должны подозревать людей во лжи без веских доказательств. Теперь доказательство есть – зелёные волосы. Но тогда-то их не было, и я слепо поверила каждому его слову.

– Чьему слову? О ком ты?

– О торговце, который приходил сегодня днём. У него я купила краску.

– Энн Ширли, сколько раз я тебе говорила, чтобы ты не пускала в дом этих итальянцев! Если их поощрять, то они так и будут приходить.

– Я не пускала! Я помнила ваши наставления, поэтому вышла на крыльцо, плотно закрыла дверь и разглядывала его товары на ступеньках. К тому же это был не итальянец, а еврей из Германии. У него было столько интересных вещиц! И он рассказал мне, что усердно трудится, чтобы заработать денег и перевезти из Германии жену и детей. Он так трогательно о них говорил. Я захотела что-нибудь у него купить, чтобы помочь этому благородному делу. И тут мой взгляд упал на краску для волос. Он заверил, что это средство любые волосы окрасит в прекрасный цвет воронова крыла и никогда не смоется. Я тут же представила себя с роскошными чёрными волосами, и искушение оказалось непреодолимым. Но флакончик стоил семьдесят пять центов, а у меня оставалось всего пятьдесят от тех денег за кур. Мне кажется, у торговца было доброе сердце, потому что он сказал, что ради меня уступит и за пятьдесят, то есть, считай, даром. Так что я купила краску и, как только он ушёл, сразу нанесла её старой щёткой для волос, как написано в инструкции. Я использовала весь флакончик, и – ох, Марилла! – когда я увидела, в какой ужасный цвет окрасились мои волосы, я тут же раскаялась в своём дурном поступке. И продолжаю раскаиваться с тех самых пор.

– Что ж, надеюсь, твоё раскаяние пойдёт тебе на пользу, – строго сказала Марилла, – и ты наконец поймёшь, к чему приводит тщеславие. Ума не приложу, что теперь делать. Полагаю, для начала надо как следует вымыть голову, вдруг поможет.

Энн принялась мыть волосы, усердно натирая их мылом и окатывая водой, но всё было тщетно. С таким же успехом она могла попытаться отмыть свою естественную рыжину. Хоть честность торговца и можно было поставить под сомнение, в одном он не соврал: краска и правда не смывалась.

– Ах, Марилла, что же мне теперь делать? – всхлипывала Энн. – Я никогда этого не переживу. Люди забыли о моих прежних ошибках: о том, как я добавила в пирог болеутоляющее, как напоила Диану и как разозлилась на миссис Линд. Но этого они не забудут никогда. Все решат, что я не заслуживаю уважения. Ах, Марилла, «сети обмана ставя для других, мы сами часто путаемся в них» [12]. Хоть это и стихи, но в них есть правда. Как же будет смеяться Джози Пай! Марилла, я просто не смогу взглянуть в глаза Джози Пай. Я самая несчастная девочка на Острове Принца Эдварда.

Несчастье Энн длилось целую неделю. Всё это время она не выходила из дома и ежедневно мыла голову. Из посторонних лишь Диана знала роковую тайну, но она торжественно пообещала хранить молчание и слово своё сдержала. В конце недели Марилла решительно заявила:

– Энн, мыть голову бесполезно. Краска удивительно стойкая. Придётся всё отрезать, другого выхода нет. В таком виде на людях появляться нельзя.

Губы Энн задрожали, но она с горечью поняла, что Марилла права. Тяжело вздохнув, она сходила за ножницами.

– Марилла, пожалуйста, отрежьте всё, и скорее с этим покончим. Моё сердце разбито. Какое неромантичное несчастье. В книгах героини теряют волосы из-за лихорадки или продают их ради благого дела, а я вынуждена стричься из-за ужасной краски. Разве есть в этом что-то утешительное? Я буду плакать всё время, пока вы меня стрижёте, если это не помешает. Это настоящая трагедия.

И Энн плакала. А позже, поднявшись в свою комнату и взглянув в зеркало, она застыла в безмолвном отчаянии. Марилла выполнила работу добросовестно, волосы пришлось отстричь до самых корней. Результат, мягко говоря, Энн не украшал. Она тут же развернула зеркало к стене.

– Я больше ни за что никогда не взгляну на себя в зеркало, пока волосы не отрастут! – страстно воскликнула она. Но тут же внезапно повернула зеркало назад. – Нет, взгляну. И пускай это станет моим наказанием за дурной поступок. Я буду смотреть на себя каждый раз, как вхожу в комнату, и видеть, как я уродлива. И я не стану представлять себе что-то другое. Никогда не думала, что я тщеславная и слишком горжусь своими волосами, но теперь понимаю: пусть и рыжие, но они были длинные, густые и кудрявые. Скоро и с носом что-нибудь случится.

Когда в понедельник Энн пришла в школу, её стрижка произвела настоящую сенсацию, но, к её облегчению, никто не догадался об истинной причине таких перемен, даже Джози Пай, которая, однако, не преминула сообщить Энн, что та выглядит точь-в-точь как огородное пугало.

– Я даже ничего не сказала Джози в ответ, – поведала Энн вечером Марилле, которая лежала на диване после очередного приступа головной боли, – потому что приняла это как часть наказания, которое я должна смиренно нести. Трудно сдержаться, когда тебе говорят, что ты похожа на пугало. Но я смогла. Лишь бросила на неё презрительный взгляд, а потом простила её. Когда прощаешь людей, то сразу чувствуешь себя такой добродетельной, да? Отныне я посвящу все свои силы добродетели и более не стану гнаться за красотой. Конечно, доброта важнее. Я это знаю, но порой так трудно верить даже в то, что точно знаешь. Марилла, я искренне хочу быть хорошей, как вы, миссис Аллан и мисс Стейси, чтобы вы все могли мной гордиться. Диана сказала, что, когда волосы отрастут, можно будет повязывать чёрную бархатную ленточку с бантиком сбоку. Получится ободок. Она думает, что мне очень пойдёт. Это будет так романтично! Не слишком ли я разболталась? Как ваша голова?

– Уже получше, но днём болела ужасно. С каждым разом боли всё сильнее. Надо сходить к доктору. Что касается твоей болтовни, то мне всё равно, я уже привыкла.

Другими словами, Марилле нравилось её слушать.