– Марилла, можно мне на минутку сбегать к Диане? – спросила одним февральским вечером Энн, стремительно сбегая по лестнице из восточного мезонина.

– Ну и зачем тебе шататься где-то на ночь глядя? – сухо ответила Марилла. – Вы с Дианой шли вместе из школы, а потом ещё добрых полчаса стояли под снегом и трещали без умолку, как сороки. Так что можно и до завтра потерпеть.

– Но она хочет меня видеть, – взмолилась Энн. – Она хочет сказать мне что-то очень важное.

– С чего ты взяла?

– Она подала мне сигнал. Мы придумали, как нам переговариваться, когда мы дома. Мы ставим на подоконник свечу и водим перед ней картонкой. Получается, что свет в окне мигает. Мы придумали разные сигналы. Это была моя идея.

– Не сомневаюсь, – выразительно сказала Марилла. – Того и гляди загорятся шторы от этого вашего общения.

– Марилла, мы очень осторожны, честное слово! И это так увлекательно! Если свет мигает дважды, это значит: «Ты здесь?» Три раза – «да», а четыре – «нет». Пять раз – «Приходи как можно скорее, у меня есть важная новость». Диана мигнула пять раз, и я просто сгораю от любопытства.

– Что ж, можешь больше не сгорать, – с иронией сказала Марилла. – Сходи, но чтобы через десять минут была дома.

Энн и впрямь вернулась в назначенный срок, хотя вряд ли хоть одна душа смогла бы понять, каких усилий ей стоило обсудить с Дианой её важную новость всего за десять минут. Но даром эти минуты точно не пропали.

– Ах, Марилла, представляете! Завтра ведь у Дианы день рождения. Так вот её мать разрешила ей пригласить меня после школы, и я даже могу остаться на ночь. А ещё приедут её двоюродные сёстры из Ньюбриджа. Они возьмут большие сани, и мы все вместе поедем на концерт дискуссионного клуба, если вы, конечно, мне разрешите. Марилла, вы ведь разрешите? Ох, я так взволнована!

– Можешь не волноваться, поскольку ты не пойдёшь. Спи лучше дома в своей постели, а что до этого клуба, так это полная чушь. Нечего маленьким девочкам шататься по таким местам.

– Я уверена, что концерт дискуссионного клуба – это вполне приличное событие, – возразила Энн.

– Не спорю. Но тебе не пристало ходить по всяким концертам, да ещё и в ночные часы. Для детей это занятие неподобающее. Странно, что миссис Барри отпускает Диану.

– Но ведь это такой особенный случай, – сказала Энн, с трудом сдерживая слёзы. – У Дианы день рождения только один раз в год. Это же не какое-то обыденное событие. Присси Эндрюс будет декламировать «Не раздастся звон вечерний» [7]. Марилла, это такое высоконравственное произведение, я уверена, что мне было бы полезно его послушать. А хор исполнит четыре трогательные песни, они очень похожи на псалмы. Кстати, даже пастор там будет, да-да! Он произнесёт наставление. Это будет почти как проповедь. Марилла, ну пожалуйста, можно мне пойти?

– Энн, я уже всё сказала. Снимай обувь и иди спать. Уже девятый час.

Энн решилась выложить последний козырь:

– А ещё миссис Барри сказала Диане, что мы можем лечь спать в комнате для гостей. Только представьте, какая это честь для вашей маленькой Энн.

– Придётся без этой чести обойтись. Ступай в постель, и чтобы я больше ни слова не слышала.

Когда Энн, заливаясь слезами, поднялась к себе в комнату, Мэттью, который всё это время, казалось, крепко спал на кушетке, открыл глаза и твёрдо заявил:

– Ну, Марилла, я считаю, надо её отпустить.

– А я так не считаю, – возразила Марилла. – Кто её воспитывает, я или ты?

– Хм, ну ты, конечно, – признал Мэттью.

– Вот и не вмешивайся.

– Ну я не вмешиваюсь. Я ведь просто выразил своё мнение. А моё мнение, что надо её отпустить.

– Ты бы и на Луну её отпустил, вздумай она туда отправиться, уж в этом я не сомневаюсь, – любезно ответила Марилла. – Я бы ещё могла разрешить ей переночевать у Дианы, но эту затею с концертом не одобряю. Она там непременно простудится, да ещё забьёт голову всякой чепухой. Слишком возбудится и потом неделю не сможет прийти в себя. Я прекрасно разбираюсь в её характере, Мэттью, и мне знать лучше.

– Я считаю, надо её отпустить, – твёрдо повторил Мэттью. Он не был силён в ораторском искусстве, но всегда упорно держался своего мнения. Марилла беспомощно вздохнула и замолкла.

На следующее утро, когда Энн мыла в кладовой посуду после завтрака, Мэттью, уже выходя из дома, вновь сказал Марилле:

– Я считаю, надо её отпустить.

На мгновение лицо Мариллы исказило выражение, которое приличными словами не описать. Затем она покорилась неизбежному и колко сказала:

– Хорошо, пускай идёт, раз ты никак не успокоишься.

Энн вылетела из кладовой с мокрой тряпкой в руке.

– Ах, Марилла! Прошу, повторите эти дивные слова!

– Думаю, одного раза достаточно. Это всё Мэттью, а я умываю руки. Если ты подхватишь воспаление лёгких, ночуя в чужой постели или выйдя после концерта из душного зала на мороз, то вини не меня, а Мэттью. Энн Ширли, ты жирную воду по всему полу разбрызгала. Ну что за нерадивый ребёнок!

– Ох, я знаю, что я для вас сущее наказание, – с раскаянием сказала Энн. – Я совершаю так много ошибок. Но только подумайте обо всех тех ошибках, которые я могла бы совершать, но не совершаю. Я сейчас схожу за песком и ототру все пятна. Ах, Марилла, как я мечтала пойти на концерт! Я ещё никогда не бывала на концертах, и когда девочки в школе про них говорили, я чувствовала себя совершенно лишней. Вы даже не представляли, как сильно мне хотелось пойти, но Мэттью всё понял. Мэттью всегда меня понимает, и какое это счастье – быть понятой!

Весь день Энн была так взволнована, что совсем не думала об уроках. Гилберт Блайт превзошёл её в правописании и оставил далеко позади в устном счёте. Однако это унижение казалось Энн не таким горьким, ведь впереди её ждали концерт и ночь в комнате для гостей. Они с Дианой весь день только и делали, что говорили о предстоящем событии, и любой учитель строже мистера Филлипса непременно подверг бы их суровому наказанию.

Энн знала, что не перенесла бы этого дня, если бы её не отпустили на концерт: все в школе только о нём и говорили. Дискуссионный клуб Эвонли собирался всю зиму раз в две недели и уже устраивал несколько скромных бесплатных представлений, но на сей раз готовилось настоящее событие. Билеты стоили по десять центов, а все деньги передавались в пользу библиотеки. Молодёжь Эвонли репетировала неделями, и все школьники с нетерпением ждали концерта, ведь в нём принимали участие их старшие братья и сёстры. На событие должны были пойти все, кому уже исполнилось девять, кроме Кэрри Слоун. Её отец разделял мнение Мариллы о том, что маленьким девочкам делать на вечерних концертах нечего. Кэрри весь день проплакала, уткнувшись в учебник грамматики, убеждённая, что жизнь её потеряла всякий смысл.

С окончанием уроков Энн пришла в истинное возбуждение. Её радостное ожидание нарастало крещендо весь вечер и достигло кульминации на самом концерте.

В Яблоневом Склоне у них было «совершенно изысканное чаепитие», а затем девочки поднялись к Диане в комнату, чтобы предаться восхитительному занятию – сборам к главному событию дня. Диана помогла Энн пышно уложить волосы спереди по последней моде, а Энн с особым мастерством завязала Диане банты. Волосы сзади они укладывали то так, то этак и перепробовали с десяток разных причёсок. Наконец девочки были готовы, их щёки разрумянились, а глаза горели от предвкушения.

Конечно, Энн не могла не почувствовать легкую горечь, сравнивая свой простой чёрный берет и бесформенное серое пальто с узенькими рукавами, сшитое Мариллой, с изящной меховой шляпкой и нарядной накидкой Дианы. Впрочем, она вовремя вспомнила, что не просто так обладает прекрасным воображением.

Затем из Ньюбриджа прибыли Мюрреи, двоюродные сёстры Дианы, и все вместе они втиснулись в большие сани, устланные соломой и меховыми одеялами. Энн наслаждалась поездкой. Сани легко скользили по гладким, словно атлас, дорогам, а снег скрипел под полозьями. Великолепный закат окрасил небо над заснеженными холмами и тёмно-синими водами залива Святого Лаврентия, и весь пейзаж напоминал огромную драгоценную чашу из жемчуга и сапфиров, наполненную расплавленным золотом и багряным вином. Со всех сторон доносился серебристый перезвон бубенцов и далёкий смех, будто в лесной чаще резвились маленькие феи.

– Ах, Диана, – прошептала Энн, сжимая под меховым одеялом руку подруги в рукавичке, – неужели всё это не сон? Неужели я выгляжу как обычно? Я чувствую себя совсем иначе, и мне кажется, что я и выглядеть должна по-другому.

– Ты выглядишь ужасно очаровательно, – сказала Диана, которая только что получила комплимент от одной из двоюродных сестёр и считала своим долгом передать его дальше. – У тебя просто прелестный румянец.

Программа вечера представляла собой череду «волнительных мгновений» по крайней мере для одной слушательницы в зале, и, как заверила Энн Диану, каждое новое мгновение было волнительнее предыдущего. Когда Присси Эндрюс, облачённая в новую розовую шёлковую блузку, с ниткой жемчуга на гладкой белой шее и живыми гвоздиками в волосах, за которыми учитель, по слухам, специально посылал в город, «взбиралась по скользкой лестнице, куда не проникал ни один луч света» [8], Энн сладостно трепетала от сочувствия. Когда хор запел «В небесах над маргаритками», она устремила взгляд на потолок, словно тот был расписан фресками с ангелами. Когда Сэм Слоун показывал «Как Соккери курицу на яйца сажал» [9], Энн смеялась так заразительно, что и остальные зрители засмеялись, хотя даже в Эвонли эта сценка была уже изрядно заезжена. Когда же мистер Филлипс, бросая взгляд на Присси Эндрюс в конце каждой фразы, с надрывом произносил речь Марка Антония над бездыханным телом Цезаря, Энн готова была тут же присоединиться к римскому восстанию.

Лишь одно выступление не вызвало у неё никакого интереса. Когда Гилберт Блайт декламировал «Бинген-на-Рейне», Энн взяла у Роды Мюррей книгу и читала её, пока он не закончил. Диана так хлопала в ладоши, что они покраснели, Энн же всё это время сидела совершенно неподвижно.

Полные впечатлений, они вернулись домой в одиннадцать, радостно предвкушая, сколько всего им надо обсудить. В доме царили тишина и мрак, и все, видимо, уже спали. Энн и Диана на цыпочках прошли в зал – длинную узкую комнату, из которой вела дверь в спальню для гостей. В комнате царило приятное тепло, а тлеющие в камине угли слабо освещали её.

– Давай разденемся здесь, – предложила Диана. – Тут так уютно и тепло.

– Как чудесно мы провели время! – восторженно выдохнула Энн. – Должно быть, выходить на сцену – это так прекрасно! Как ты думаешь, нас тоже когда-нибудь пригласят выступить?

– Конечно. Старших школьников всегда приглашают. Гилберт Блайт часто выступает, а он всего на два года нас старше. Ах, Энн, но как ты могла притвориться, что не слушаешь его? Когда он сказал: «А есть и та, что сердцу дорога, но не сестра мне», то смотрел прямо на тебя.

– Диана, – с достоинством произнесла Энн, – пускай ты моя сердечная подруга, но даже тебе я не могу позволить говорить со мной об этом человеке. Ты разделась? Давай наперегонки, кто первый добежит до кровати!

Диана с радостью приняла это предложение. Девочки в белых ночных рубашках промчались через длинный зал, забежали в спальню и одновременно прыгнули на кровать. Вдруг под ними что-то зашевелилось, послышались вздох и вскрик, и кто-то глухо воскликнул:

– Боже милостивый!

Энн и Диана даже не заметили, как соскочили с кровати и стремительно выбежали из комнаты. Дрожащие девочки опомнились только на лестнице, на цыпочках поднимаясь на второй этаж.

– Кто это… что это было? – прошептала Энн, зубы её стучали от холода и страха.

– Тётя Джозефина, – задыхаясь от смеха, ответила Диана. – Ох, Энн, это была тётя Джозефина, но как она там оказалась? Она будет просто в ярости. Это ужасно, просто ужасно, но, Энн, случалось ли с тобой что-нибудь забавнее?

– А кто эта тётя Джозефина?

– Это папина тётя, она живёт в Шарлоттауне. Она страшно старая, ей где-то за семьдесят. По-моему, она никогда в жизни не была маленькой девочкой. Мы ждали её в гости, но ещё нескоро. Она ужасно чопорная и будет страшно ругаться. Что ж, придётся нам спать с Минни Мэй. Ты даже не представляешь, как она пинается во сне!

На следующее утро мисс Джозефина Барри не вышла к завтраку. Миссис Барри тепло улыбнулась девочкам:

– Ну как вы провели вечер? Я хотела вас дождаться, чтобы сказать, что приехала тётя Джозефина и вам всё же придётся спать наверху, но так устала, что заснула. Диана, надеюсь, вы её не потревожили?

Диана благоразумно промолчала, но украдкой обменялась с Энн через стол виноватыми улыбками. После завтрака Энн поспешила домой и потому весь день пребывала в блаженном неведении о переполохе, вскоре поднявшемся в доме Барри. Вечером она по поручению Мариллы отправилась к миссис Линд.

– Так вы с Дианой вчера чуть до смерти не напугали бедную старушку мисс Барри? – строго спросила миссис Линд, но в глазах её блеснула искорка. – Миссис Барри только что ко мне заходила по пути в Кармоди. Она очень обеспокоена. Почтенная мисс Барри была в ужаснейшем расположении духа, когда проснулась. А когда Джозефина Барри гневается, то тут уж не до шуток, скажу я вам. С Дианой она и вовсе не разговаривает.

– Но Диана не виновата, – с раскаянием проговорила Энн. – Это я предложила наперегонки побежать в постель.

– Так и знала! – ликуя, воскликнула миссис Линд. – Я сразу поняла, что это твоя затея. Ну и заварила ты кашу, скажу я вам! Мисс Барри приехала погостить на месяц, но теперь заявила, что ни дня больше здесь не пробудет и уедет в город завтра же, хоть завтра и воскресенье. Она бы и сегодня уехала, если бы было на чём ехать. Она обещала оплатить Диане три месяца уроков музыки, но теперь и слышать ничего не хочет о такой сорвиголове. Представляю, что за утро у них выдалось. Барри, должно быть, совсем расстроены. Мисс Джозефина Барри богата, и им хотелось бы сохранить с ней хорошие отношения. Конечно, миссис Барри мне этого не говорила, но уж я-то человеческую натуру хорошо знаю.

– Мне так не везёт, – огорчилась Энн. – Вечно я попадаю во всякие истории и втягиваю в них своих лучших друзей, за которых готова жизнь отдать. Скажите, миссис Линд, почему так выходит?

– А потому, дитя, что ты безрассудна и порывиста, вот почему. Что тебе в голову взбредёт, то ты сразу и делаешь без малейшего размышления.

– Но в этом-то вся и прелесть! – возразила Энн. – Как только в голову приходит какая-то захватывающая мысль, её сразу надо воплощать. А размышления всё только портят. Разве вы об этом никогда не думали?

Но миссис Линд эти рассуждения были чужды. Она лишь с мудрым видом покачала головой.

– Тебе нужно научиться хоть немного размышлять. Запомни пословицу: «Не зная броду, не суйся в воду». А тем более не суйся в гостевые кровати, скажу я вам!

Миссис Линд добродушно посмеялась своей безобидной шутке, но Энн погрузилась в раздумья. Она не видела ничего смешного в происходящем – напротив, дело было серьёзным. Покинув дом миссис Линд, Энн отправилась через заледеневшие поля в Яблоневый Склон. Диана встретила её у кухонной двери.

– Твоя тётя Джозефина страшно разозлилась, да? – прошептала Энн.

– Да, – ответила Диана, подавляя смешок и опасливо оглядываясь на закрытую дверь в гостиную. – Она рвала и метала. Ох, как же она ругалась! Сказала, что я самая невоспитанная девочка на свете и что моим родителям должно быть стыдно. Говорит, что завтра же уезжает, но мне всё равно. Хотя родители расстроились.

– Почему ты не сказала им, что это я виновата? – требовательно спросила Энн.

– Какого ты обо мне мнения! – возмутилась Диана. – Я не ябеда, да и виновата не меньше тебя.

– Что ж, тогда я пойду и скажу ей всё сама, – твердо заявила Энн.

Диана уставилась на подругу.

– Энн Ширли, даже не вздумай! Да она тебя живьём съест!

– Прошу, не пугай меня, и без того страшно! – взмолилась Энн. – Лучше бы я отдала себя на растерзание. Но я должна пойти к ней. Это я виновата, и я должна признаться. К счастью, в признаниях у меня опыт богатый.

– Она в гостиной, – сказала Диана. – Иди, если осмелишься. Я бы ни за что не решилась. И вряд ли из этого что-то выйдет.

С этим добрым напутствием Энн отправилась на растерзание львами, другими словами, решительно подошла к двери гостиной и тихо постучала. В ответ раздалось резкое: «Войдите!»

Мисс Джозефина Барри, худая, прямая и чопорная, яростно вязала у камина. Гнев её ничуть не утих, и глаза сердито сверкали из-за золотых очков. Она резко повернулась в кресле, ожидая увидеть Диану, но перед ней предстала бледная девочка с огромными от отчаянной смелости и трепетного ужаса глазами.

– Ты кто? – без церемоний спросила мисс Барри.

– Энн из Зелёных Мезонинов, – пролепетала маленькая гостья, по привычке складывая перед собой руки. – Я пришла признаться, если вы позволите.

– В чём признаться?

– Что это я виновата в том, что мы вчера на вас прыгнули. Это я предложила. Уверена, Диана никогда бы до такого не додумалась. Диана – настоящая леди. Так что вы понимаете, как несправедливо её винить.

– Ах понимаю? Полагаю, Диана в стороне не стояла. Что за выходки в приличном доме!

– Но мы не хотели никому причинить зла, – не сдавалась Энн. – Мы ведь извинились, и я думаю, вам следует нас простить, мисс Барри. Пожалуйста, простите хотя бы Диану и позвольте ей заниматься музыкой. Она всей душой об этом мечтает, а я по опыту знаю, каково это: всей душой о чём-то мечтать и не получить. Если вы всё-таки будете сердиться, то сердитесь на меня. Я к этому с раннего детства привыкла и гораздо лучше Дианы переношу чужой гнев.

За это время яростный блеск в глазах старушки поутих, уступив место весёлому любопытству. Однако она по-прежнему строго сказала:

– То, что вы не хотели зла, не служит вам оправданием. В моё время девочки не позволяли себе таких вольностей. Вы не знаете, каково это – проснуться среди ночи после долгого утомительного пути оттого, что на вас с разбега прыгают две девицы.

– Я не знаю, но я могу вообразить! – горячо ответила Энн. – Уверена, это было очень неприятно. Но представьте себя на нашем месте. У вас есть воображение? Если да, то попробуйте представить. Мы ведь не знали, что в кровати кто-то есть, и вы нас до смерти перепугали. Это было просто ужасно. И к тому же мы не смогли лечь в комнате для гостей, хотя нам обещали. Полагаю, вы привыкли спать в комнатах для гостей. Но представьте, каково это – быть маленькой сироткой, которой никогда не выпадала такая честь.

К этому времени вся ярость мисс Барри окончательно исчезла. Она даже рассмеялась, и Диана, затаившая дыхание от волнения в кухне, облегчённо вздохнула.

– Боюсь, моё воображение слегка заржавело, давно я им не пользовалась, – сказала мисс Барри. – Полагаю, вы заслуживаете сочувствия ничуть не меньше, чем я. Всё зависит от того, как посмотреть. Присядь-ка и расскажи мне о себе.

– К сожалению, я не могу, – твёрдо заявила Энн. – Я бы с радостью осталась, поскольку вы кажетесь очень интересной дамой и, возможно, даже родственной душой, хотя по вашему виду этого не скажешь. Но сейчас мой долг – вернуться домой к мисс Марилле Катберт. Мисс Марилла Катберт – очень добрая женщина, которая взяла меня на воспитание. Она очень старается, хоть это и неблагодарный труд. Пожалуйста, не вините её за то, что я прыгнула на кровать. Но прежде чем я уйду, прошу вас, скажите, простите ли вы Диану и останетесь ли в Эвонли столько, сколько собирались?

– Пожалуй, останусь, если ты будешь иногда меня навещать, – сказала мисс Барри.

Тем же вечером она подарила Диане серебряный браслет и объявила чете Барри, что распаковала чемодан.

– Я решила остаться, только чтобы получше узнать эту малютку Энн, – откровенно призналась она. – Она меня забавляет, а в мои годы встретить забавного человека – редкость.

Услышав всю историю, Марилла только и бросила Мэттью: «А я говорила».

Мисс Барри осталась в Яблоневом Склоне на обещанный месяц и даже дольше. Благодаря Энн она оказалась более приятной гостьей, чем обычно. Они стали настоящими друзьями.

Перед отъездом мисс Барри сказала:

– Энн, малютка, обязательно навести меня, когда будешь в городе. Я уложу тебя спать в самой что ни на есть гостевой комнате.

– Всё-таки мисс Барри оказалась родственной душой, – поделилась Энн с Мариллой. – Хотя с первого взгляда и не скажешь. Я поняла это не сразу, как с Мэттью, а со временем. Родственных душ, оказывается, не так мало на свете, как я думала. Как же это прекрасно!