Все великие события тесно связаны с событиями малыми. На первый взгляд может показаться, что решение одного канадского премьер-министра посетить Остров Принца Эдварда во время политической поездки по стране никак не относится к судьбе маленькой Энн Ширли из Зелёных Мезонинов. Однако мир полон неожиданных совпадений.

Премьер-министр приехал в Шарлоттаун в январе, чтобы обратиться с речью к своим верным сторонникам и тем из противников, кто пожелал явиться на многолюдное народное собрание. Большинство жителей Эвонли разделяли его политические взгляды, а потому в тот вечер почти все мужчины и многие женщины отправились в Шарлоттаун за тридцать миль. Миссис Рэйчел Линд поехала вместе со всеми. Она горячо интересовалась политикой и, хотя придерживалась противоположных взглядов, не могла представить, чтобы собрание обошлось без неё, а потому отправилась в город, прихватив с собой мужа, чтобы присмотрел за лошадью, и Мариллу Катберт, которая тоже питала тайный интерес к политике. К тому же возможность увидеть настоящего премьер-министра во плоти могла больше не представиться, поэтому Марилла без колебаний воспользовалась случаем, оставив Энн и Мэттью присматривать за домом.

Таким образом, пока Марилла и миссис Рэйчел весело проводили время на народном собрании, Энн и Мэттью наслаждались тихим вечером в уютной кухне Зелёных Мезонинов. В старомодной печи весело потрескивал огонь, а на окнах сверкали сине-белые морозные узоры. Мэттью на диване клевал носом над «Фермерским вестником», а Энн, сидя за столом, с мрачной решительностью учила уроки, хотя взгляд её то и дело украдкой устремлялся к полке с часами, где лежала новая книга, которую ей одолжила Джейн Эндрюс и которая, по её словам, непременно подарит Энн множество трепетных волнений, ну или чего-нибудь в этом духе. У Энн ужасно чесались руки поскорее взять книгу и начать её, но это означало бы подготовиться к завтрашним урокам хуже, чем Гилберт Блайт. Энн отвернулась от полки и попыталась представить, что никакой книги там нет.

– Мэттью, вы изучали геометрию, когда ходили в школу?

– Хм, ну нет, – внезапно очнувшись от дремоты, ответил Мэттью.

– Жаль, – вздохнула Энн, – ведь тогда вы бы смогли понять всю степень моего отчаяния и по-настоящему мне посочувствовать. Геометрия омрачает всю мою жизнь. Я такая бестолковая.

– Ну не знаю уж, – ласково сказал Мэттью. – По-моему, ты во всём умница. На прошлой неделе в лавке Блэра в Кармоди я встретил мистера Филлипса, и он сказал, что ты самая способная ученица в школе и делаешь очень большие успехи. Так и сказал: «очень большие успехи». Некоторые Тедди Филлипса ругают и говорят, что учитель он никудышный, но, по-моему, он вполне славный малый.

Любой, кто хвалил Энн, был для Мэттью славным малым.

– Я уверена, что лучше бы понимала геометрию, если бы мистер Филлипс не менял всё время буквы, – пожаловалась Энн. – Я заучиваю доказательства из учебника наизусть, а он потом на доске пишет совсем другие буквы, и меня это совершенно путает. По-моему, так поступать нечестно, согласны? А ещё мы сейчас изучаем сельское хозяйство, и я наконец-то узнала, почему дороги красные. Гора с плеч! Интересно, как там Марилла и миссис Линд… Миссис Линд говорит, что Канада катится в пропасть из-за политики Оттавы и что это должно послужить грозным предостережением для избирателей. Она говорит, что если бы женщинам разрешили голосовать, то мы бы вскоре увидели перемены к лучшему. Мэттью, а вы за кого голосуете?

– За консерваторов, – не задумываясь, ответил Мэттью. Голосовать за консерваторов Мэттью считал своим святым долгом.

– Тогда я тоже за консерваторов, – твёрдо заявила Энн. – Я рада, потому что Гил… то есть некоторые мальчики в школе – либералы. Наверное, мистер Филлипс – тоже, раз отец Присси Эндрюс – либерал. Руби Гиллис говорит, что, когда мужчина ухаживает за девушкой, он обязан разделять религиозные взгляды её матери и политические убеждения её отца. Мэттью, это правда?

– Хм, ну я даже не знаю.

– А вы когда-нибудь ухаживали за девушкой?

– Ну нет, что-то я такого не припомню, – сказал Мэттью, которому за всю жизнь и в голову подобное не приходило.

Энн, подперев руками подбородок, задумалась.

– А это ведь, наверное, очень интересно, согласны? Руби Гиллис сказала, что, когда она вырастет, у неё будет целая вереница поклонников, и все от неё будут без ума, но для меня это уже чересчур. Мне бы хватило и одного кавалера, но в здравом уме. Впрочем, Руби Гиллис много о таких делах знает: у неё столько старших сестёр. Да и миссис Линд говорит, что дочки у Гиллис – нарасхват. Мистер Филлипс почти каждый вечер навещает Присси Эндрюс. Он говорит, что помогает ей с уроками, но Миранда Слоун тоже готовится к поступлению в Королевскую академию, и ей, по-моему, помощь нужна куда больше, потому что она гораздо глупее, однако к ней он по вечерам не приходит. Мэттью, я столько в этом мире не понимаю.

– Хм, ну и я тоже не всё понимаю, – признался Мэттью.

– Что ж, пожалуй, мне следует доделать наконец уроки, и пока я всё не закончу, я не позволю себе открыть книгу, которую мне дала Джейн. Но какое же это страшное искушение! Даже сидя спиной, я всё равно отчётливо её вижу. Джейн сказала, что все глаза над ней выплакала. Обожаю такие книги. Но я лучше запру её в буфете в гостиной, а ключ отдам вам. Ни за что мне его не отдавайте, пока я не сделаю все уроки, даже если я стану умолять на коленях. Кто-то бы сказал: «Просто не поддавайся искушению», но легче сказать, чем сделать! Если у меня не будет ключа от буфета, то не поддаваться искушению будет проще. И может, мне сбегать в подвал за яблоками? Хотите, Мэттью?

– Ну, пожалуй, не откажусь, – ответил Мэттью, который сам к яблокам был равнодушен, но знал, как их любит Энн.

В тот самый миг, когда Энн победоносно появилась из подвала с полной яблок тарелкой, снаружи раздался топот торопливых шагов по обледеневшей дорожке, кухонная дверь резко распахнулась, и внутрь влетела бледная и запыхавшаяся Диана Барри в наспех накинутой на голову шали. От неожиданности Энн выпустила из рук подсвечник и тарелку с яблоками, и всё это покатилось вниз по лестнице в подвал. Там их и обнаружила на следующий день Марилла в растёкшемся от свечи жире и, убрав всё, возблагодарила небеса, что дом не загорелся.

– Диана, что случилось? – воскликнула Энн. – Неужели твоя мать наконец передумала?

– Ох, Энн, пойдём скорее! – вся дрожа, взмолилась Диана. – Минни Мэй тяжело больна, у неё круп. Мэри Джо говорит… а отец с матерью уехали в город, и за доктором поехать некому. Минни Мэй ужасно плохо, а Мэри Джо не знает, что делать, и… ох, Энн, мне так страшно!

Мэттью молча взял шляпу и пальто, скользнул мимо Дианы и исчез в темноте двора.

– Он пошёл запрягать гнедую. Поедет в Кармоди за доктором, – сказала Энн, торопливо натягивая пальто и капор. – Я это знаю точно. Мы с Мэттью – родственные души, и я понимаю его без слов.

– Не думаю, что в Кармоди сейчас есть доктор, – всхлипывала Диана. – Я знаю, что доктор Блэр уехал в город, и доктор Спенсер, скорее всего, тоже. Мэри Джо никогда не видела больных крупом, а миссис Линд тоже уехала. Ох, Энн!

– Ди, не плачь, – бодро сказала Энн. – Я точно знаю, что надо делать. Ты забываешь, что у миссис Хэммонд трижды были близнецы. Я ведь за ними всеми присматривала, так что набралась опыта. У них у всех иногда бывал круп. Подожди, я возьму сироп рвотного корня, вдруг у вас нет. А теперь пойдём.

И они, взявшись за руки, побежали в Яблоневый Склон по Аллее Влюблённых и через заледеневшее поле, поскольку короткую дорогу через лес слишком сильно замело снегом. Энн, хоть и искренне волновалась о Минни Мэй, не могла не отметить романтичность происходящего и испытать радость оттого, что делит это ночное приключение с родственной душой.

Ночь стояла ясная и морозная, вокруг переливались тёмные тени и серебристые заснеженные склоны, крупные звёзды сияли над безмолвными полями, кое-где темнели остроконечные ели, а ветер посвистывал в их припорошенных снегом ветвях. Энн казалось, что нет ничего прекраснее, чем мчаться сквозь эту таинственную красоту со своей сердечной подругой, с которой они так долго были в разлуке.

Трёхлетняя Минни Мэй в самом деле была серьёзно больна. Горячая от жара, она металась на кухонном диване, а её хрипы разносились по всему дому. Юная Мэри Джо, дородная широколицая француженка, которую миссис Барри наняла присматривать за детьми в своё отсутствие, пребывала в полной растерянности и беспомощности и не могла ни сообразить, ни сделать хоть что-то.

Энн взялась за дело умело и решительно.

– У Минни Мэй действительно круп, случай тяжёлый, но я видала и хуже. Во-первых, нам понадобится много горячей воды. Да что же это, Диана, в чайнике всего глоток воды! Вот, я набрала ещё. Мэри Джо, подбрось в печь дров. Не хочу тебя обидеть, но будь у тебя хоть капля воображения, ты бы догадалась об этом раньше. Я раздену Минни Мэй и уложу её, а ты, Диана, поищи мягкие фланелевые пелёнки. Первым делом ей надо дать рвотного корня.

Минни Мэй не хотела принимать лекарство, но Энн недаром выходила столько близнецов. В течение этой долгой беспокойной ночи она раз за разом вливала в малютку сироп. Девочки терпеливо ухаживали за измученной бедняжкой, а Мэри Джо, искренне стремившаяся помочь, поддерживала в печи яростное пламя и согрела столько воды, что хватило бы на целую больницу хворавших крупом детей.

В три часа ночи приехал Мэттью с доктором – за ним пришлось ехать до самого Спенсервейла. Но нужда в срочной помощи миновала: Минни Мэй чувствовала себя куда лучше и спала крепким сном.

– Я была уже на грани отчаяния, – рассказала доктору Энн. – Ей становилось всё хуже и хуже. С близнецами Хэммонд, даже с последней парой, такого не было. Я всерьёз боялась, что она задохнётся. Я дала ей весь рвотный корень, что был. Когда я вливала последнюю каплю, я сказала – не Диане и не Мэри Джо, ведь они и без того были напуганы, – но чтобы дать хоть какой-то выход чувствам, я сказала себе: «Это последняя надежда, но, боюсь, всё тщетно». Однако минуты через три Минни Мэй выкашляла мокроту и тут же пошла на поправку. Доктор, постарайтесь представить моё облегчение, потому что выразить словами его невозможно. Понимаете, есть такие вещи, которые словами не выразишь.

– Да, прекрасно понимаю, – кивнул доктор. Он так смотрел на Энн, будто как раз размышлял о чём-то, что словами не выразишь. Впрочем, позже он всё же смог выразить свои мысли мистеру и миссис Барри.

– Эта рыженькая девочка, что живёт у Катбертов, невероятно сообразительна, – сказал он. – Она спасла вашей дочке жизнь. Если бы не она, то к моменту, как я добрался, было бы слишком поздно. Для своего возраста она обладает поразительном мастерством и самообладанием. Никогда не видел такого взгляда.

Дивным морозным утром Энн с Мэттью отправились домой. Глаза Энн слипались после бессонной ночи, но она всё равно без устали говорила с Мэттью, пока они пересекали бескрайнее белоснежное поле и шли по Аллее Влюблённых под сказочными переливающимися сводами клёнов.

– Ах, Мэттью, какое чудесное утро! Мир выглядит так, будто Господь Бог создал его Себе на радость! Вон те деревья кажутся такими хрупкими, словно я могла бы их просто сдуть – пуф! Я так рада, что живу в мире, где существует иней, а вы? И я так рада, что у миссис Хэммонд всё-таки было три пары близнецов, иначе я бы не знала, как помочь Минни Мэй. Мне даже стыдно, что я когда-то сердилась на миссис Хэммонд за её близнецов. Но как же мне хочется спать. Я не могу так пойти в школу. Я не смогу держать глаза открытыми и буду как сонная муха. Но и дома оставаться мне не хочется, потому что Гил… то есть другие ребята обойдут меня, а навёрстывать потом так трудно. Хотя, конечно, чем труднее, тем радостнее, когда всё же добиваешься успехов, да?

– Ну, я думаю, уж ты справишься, – ответил Мэттью, глядя на бледное личико Энн и тёмные тени под её глазами. – Иди-ка сразу в постель и выспись как следует. По дому я сам всё сделаю.

Энн послушно легла и спала так крепко и долго, что проснулась лишь во второй половине бело-розового зимнего дня. В кухне она застала Мариллу, сидевшую за вязанием.

– Марилла! Вы видели премьер-министра? – тут же воскликнула Энн. – Какой он?

– Что ж, выбрали его не за красоту, – ответила Марилла. – У него такой нос! Но говорит он мастерски. Горжусь тем, что я консерватор. Рэйчел Линд он, конечно, не понравился, она-то сторонница либералов. Достань обед из духовки и можешь взять в кладовке сливовое варенье. Думаю, ты проголодалась. Мэттью рассказал мне, что было ночью. Должна сказать, повезло, что ты знала, что делать. Я бы и понятия не имела: никогда не видела больных крупом. Ну, сначала поешь, а потом будешь рассказывать. Я по тебе вижу, что слова так и рвутся наружу, но они подождут.

Марилле тоже было что рассказать Энн, но она пока что молчала, слишком хорошо зная, что Энн в порыве радости совершенно позабудет о таких обыденных вещах, как аппетит и обед. Лишь когда Энн доела всё сливовое варенье со своего блюдца, она наконец заговорила:

– Днём приходила миссис Барри, но я не стала тебя будить. Она сказала, что ты спасла Минни Мэй жизнь и что она глубоко сожалеет о том, как с тобой поступила в той истории со смородиновым вином. Теперь она понимает, что ты не намеренно опоила её дочь, и надеется, что ты её простишь и снова будешь дружить с Дианой. Можешь их сегодня навестить. Диана прошлой ночью простудилась и не сможет выйти на улицу. Так, Энн Ширли, ради всего святого, не надо прыгать от радости!

Но Энн, конечно, тут же легко вскочила на ноги, а лицо её озарилось бесконечным счастьем.

– Ах, Марилла, можно я пойду прямо сейчас? Можно я потом помою посуду? Честное слово, я вернусь и помою, но в такой восхитительный миг я не могу заниматься чем-то столь прозаическим!

– Да, да, беги, – милостиво разрешила Марилла. – Энн Ширли! Ты с ума сошла? Вернись сию же минуту и надень что-нибудь! Ну вот, уже умчалась. Без капора и шали. Только посмотрите на неё: несётся по саду с развевающимися волосами. Чудо будет, если она не схватит простуду.

Энн, напевая и пританцовывая, вернулась домой вечером, когда на заснеженные поля уже легли лиловые зимние сумерки. Вдали на юго-западе, подобно жемчужине, мерцала вечерняя звезда. Небо переливалось бледно-золотыми и прозрачно-розовыми оттенками, раскинувшись над сверкающими белыми просторами и тёмными еловыми лощинами. Где-то по заснеженным холмам проезжали сани, и хрустальный звон их бубенчиков разносился в морозном воздухе подобно мелодии волшебных колокольчиков. Но ничто не могло сравниться с песней Энн, лившейся из самого сердца.

– Марилла, перед вами стоит совершенно счастливый человек, – возвестила она. – Да, я совершенно счастлива, даже несмотря на рыжие волосы. Сейчас они меня совсем не волнуют. Миссис Барри в слезах поцеловала меня и сказала, что бесконечно раскаивается и никогда не сможет меня отблагодарить. Я ужасно смутилась, но как можно вежливее ответила: «Миссис Барри, я не держу на вас зла. Раз и навсегда заверяю вас, что я не имела намерения опьянить Диану, и отныне предам это прошлое забвению». Благородно ведь получилось?

Я отплатила добром за зло. И мы с Дианой чудесно провели время. Она научила меня новому изящному узору крючком, который ей показала тётя в Кармоди. В Эвонли никто, кроме нас, его не знает, и мы дали торжественный обет никогда никому его не показывать. Диана подарила мне прелестную открытку с розовым венком и строчкой: «Лишь смерти дано разлучить нас». И это чистая правда. Мы попросим мистера Филлипса снова посадить нас вместе, а Герти Пай пускай сидит с Минни Эндрюс. У нас было изысканное чаепитие. Представляете, миссис Барри достала самый лучший фарфор, словно я настоящая гостья! Не передать словами, как меня это взволновало. Никто прежде не доставал для меня лучший фарфор. Мы ели два разных кекса, пончики и два вида варенья. А миссис Барри даже спросила, не налить ли мне ещё чаю, и сказала мистеру Барри: «Передай-ка Энн печенье». Со мной обращались совсем как со взрослой, мне было так приятно. Наверное, взрослой быть просто чудесно.

– Даже не знаю, – слегка вздохнув, ответила Марилла.

– Как бы то ни было, когда я вырасту, я всегда буду разговаривать с маленькими девочками как со взрослыми, – решительно заявила Энн, – и ни за что не буду смеяться, если они станут говорить заумными словами. Я по собственному горькому опыту знаю, как это ранит. После чая мы с Дианой делали ириски. Вышло не очень, наверное, потому что ни я, ни Диана раньше их не делали. Я должна была помешивать, а Диана смазывать тарелки маслом, но я забылась, и всё подгорело. А потом, когда мы поставили их остывать, по одной тарелке прошлась кошка, и с неё пришлось всё выкинуть. Но как нам было весело! А когда я уходила, миссис Барри пригласила меня приходить почаще, а Диана, стоя у окна, посылала мне воздушные поцелуи всю дорогу, пока я шла до Аллеи Влюблённых. Уверяю, Марилла, я с большим удовольствием придумаю особую новую молитву в честь такого дня.