На следующий день Энн сидела у кухонного окна за лоскутным одеялом, как вдруг заметила на улице Диану: та стояла возле Купальни Дриады и загадочно подзывала её знаками. В мгновение ока Энн оказалась за порогом и помчалась к лощине, полная изумления и надежды. Однако надежда в её глазах угасла, когда она увидела удручённую Диану.

– Твоя мама не передумала? – запыхавшись, спросила она.

Диана печально покачала головой.

– Нет, Энн. Она навсегда запретила мне играть с тобой. Я всё плакала и плакала и говорила, что ты не виновата, но это не помогло. Я едва уговорила её разрешить нам попрощаться. Я должна вернуться через десять минут, и она сказала, что будет следить по часам.

– Разве возможно проститься навеки всего за десять минут? – сквозь слёзы промолвила Энн. – Ах, Диана, обещаешь ли ты свято хранить память обо мне, подруге юных дней твоих, даже если на жизненном пути тебе встретятся друзья дороже?

– Конечно, обещаю, – всхлипнула Диана, – и никогда мне не повстречать другой сердечной подруги, да и не нужна мне другая. Никого я не смогу полюбить так, как люблю тебя.

– Ах, Диана! – воскликнула Энн, всплеснув руками. – Ты меня любишь?

– Ну конечно. Разве ты не знала?

– Нет. – Энн глубоко вздохнула. – Я думала, что я тебе нравлюсь, но и не смела надеяться на твою любовь. Ох, Диана, я и представить не могла, что кто-то способен меня полюбить. Сколько я себя помню, никто никогда меня не любил. Ах, как это чудесно! Этот луч света будет вечно озарять тьму пути, который мне предстоит пройти без тебя, моя дорогая Диана. Скажи это ещё раз!

– Я люблю тебя всей душой, Энн, – твёрдо произнесла Диана, – и всегда буду любить, не сомневайся.

– И я во веки веков буду любить тебя, Диана. – Энн торжественно протянула руку. – Словно звезда в ночи, память о тебе будет освещать моё одинокое будущее, как в той книге, которую мы читали. О Диана, дай же мне на прощание прядь своих иссиня-чёрных локонов, и я вечно буду ею дорожить.

– А у тебя есть чем её отрезать? – деловито спросила Диана, вытирая навернувшиеся от трогательных слов Энн слёзы и возвращаясь к обыденным вопросам.

– Да. Как хорошо, что у меня в кармане как раз лежат ножницы для рукоделия, – ответила Энн. Она торжественно отрезала один из локонов Дианы. – Прощай навек, о милая моя подруга. Отныне суждено нам жить порознь, хоть и по соседству. Но я навсегда сохраню верность тебе в своём сердце.

Энн проводила Диану взглядом, печально взмахивая ей на прощание каждый раз, как та оборачивалась. Когда Диана скрылась из виду, Энн вернулась в дом, на время утешившись романтичностью этой разлуки.

– Вот и всё, – сообщила она Марилле. – У меня никогда больше не будет подруги. Впервые я чувствую себя так плохо, ведь теперь у меня нет ни Кэти Морис, ни Виолетты. Да и с ними легче бы не стало. Почему-то после настоящей подруги вымышленные уже не так радуют. Мы с Дианой так трогательно простились у ручья. Этот миг навеки останется для меня священным воспоминанием. Я подбирала самые печальные и возвышенные слова, чтобы наше прощание казалось романтичнее. Диана дала мне прядь своих волос, я сошью для неё мешочек и буду носить его на шее до конца своих дней. Пожалуйста, похороните меня вместе с ним, вряд ли я ещё долго проживу. Может быть, когда миссис Барри увидит меня холодной и бездыханной, её охватит раскаяние, и она разрешит Диане прийти на мои похороны.

– Едва ли ты умрёшь от горя, пока способна разговаривать, – без сочувствия ответила Марилла.

В следующий понедельник, к удивлению Мариллы, Энн спустилась из своей комнаты с корзинкой книг. Её губы были решительно сжаты.

– Я возвращаюсь в школу, – объявила она. – Вот и всё, что мне теперь осталось в жизни, раз мою подругу так безжалостно у меня отняли. В школе я смогу смотреть на неё и предаваться мыслям о днях минувших.

– Предавайся лучше мыслям об уроках и задачах, – ответила Марилла, скрывая радость от такого поворота событий. – Раз уж ты возвращаешься в школу, то, надеюсь, мы больше не услышим о разбитых досках и прочих подобных выходках. Веди себя прилично и слушайся учителя.

– Я постараюсь быть примерной ученицей, – уныло согласилась Энн. – Хотя вряд ли это будет очень интересно. Мистер Филлипс говорил, что Минни Эндрюс – примерная ученица, а в ней нет ни искры воображения или жизни. Она всегда такая скучная и нерасторопная и, кажется, вовсе не знает, что такое веселье. Но я сейчас так подавлена, что, возможно, тоже так смогу. Пойду по главной дороге. Не смогу идти по Берёзовой Тропе одна, иначе всю дорогу буду плакать горькими слезами.

Энн встретили в школе с распростёртыми объятиями. В играх так недоставало её воображения, в пении – её голоса, а при чтении вслух в обеденный перерыв – её драматического таланта. Руби Гиллис украдкой передала ей во время чтения Завета три сливы. Элла Мэй Макферсон подарила огромную жёлтую фиалку, вырезанную с обложки каталога семян, – такие украшения для парты высоко ценились среди школьников Эвонли. София Слоун предложила научить Энн новому изысканному узору вязаного кружева, который прекрасно подходит для украшения фартуков. Кэти Болтер дала ей флакончик от духов, чтобы наливать в него воду для грифельной доски, а Джулия Белл красивым почерком переписала на нежно-розовую бумагу с узорчатым краем следующее возвышенное послание:

– Как приятно, когда тебя ценят, – восторженно вздыхала вечером Энн, рассказывая о своём дне Марилле.

Ценили её не только девочки. Когда Энн после обеда вернулась на своё место рядом с примерной Минни Эндрюс, куда её посадил мистер Филлипс, она обнаружила на парте крупное и сочное красное яблоко. Энн тут же схватила его и поднесла ко рту, чтобы откусить, как вдруг вспомнила, что единственное место в Эвонли, где растут такие яблоки, – это старый сад Блайтов по другую сторону Озера Сверкающих Вод. Энн выронила яблоко, словно то обожгло ей пальцы, и демонстративно вытерла пальцы платком. Яблоко так и осталось лежать нетронутым на её парте до следующего утра, когда маленький Тимоти Эндрюс, подметавший школу и разжигавший печь, присвоил его себе как одно из своих законных вознаграждений.

Более благосклонно был встречен мелок Чарли Слоуна, ярко украшенный красно-жёлтой бумагой. Такие мелки стоили целых два цента, а не один, как обычные. Энн милостиво его приняла и одарила Чарли благодарной улыбкой. Очарованный юноша почувствовал себя на седьмом небе и наделал столько ужасных ошибок в диктанте, что мистер Филлипс оставил его переписывать работу после уроков.

так и явное отсутствие каких-либо знаков внимания от Дианы Барри, сидевшей теперь с Герти Пай, омрачило скромное торжество Энн.

– Диана могла бы хоть раз мне улыбнуться, – жаловалась она Марилле.

Однако на следующее утро через класс Энн передали замысловато сложенную записку и небольшой свёрток. Записка гласила:

Дорогая Энн,

Мама запретила мне играть и разговаривать с тобой даже в школе. Я не виновата, пожалуйста, не сердись на меня, ведь я люблю тебя, как и прежде. Я ужасно скучаю, и мне совсем не с кем поделиться всеми своими секретами, а Герти Пай мне ни капли не нравится. Я сделала тебе закладку из красной папиросной бумаги. Они сейчас прямо очень модные, и только три девочки в школе умеют их делать. Когда будешь на неё смотреть, вспоминай

вечно тебе преданную,

Энн прочитала записку, поцеловала закладку и немедленно отправила свой ответ:

Моя милая, обажаемая Диана,

Разумеется, я не сиржусь на тебя за то, что ты должна слушаться маму. Наши души всегда будут связаны. Я сохраню твой чудесный подарок навеки. Минни Эндрюс – милая девочка, хоть и без капли воображения, но после того, как я была сердечной подругой Дианы, я не могу дружить с Минни. Прости, если в письме есть ошибки. Я пока не сильна в правописании, хотя уже пишу лутше.

Навеки твоя,

Энн или Корделия Ширли

P. S. Сегодня я буду спать с твоим письмом под подушкой.

Марилла с пессимизмом ожидала новых неприятностей, раз Энн снова пошла в школу. Однако волновалась она зря. Возможно, на Энн благоприятно влияло соседство с примерной Минни Эндрюс, но, так или иначе, с мистером Филлипсом она теперь ладила прекрасно. Энн всей душой погрузилась в учёбу, полная решимости не уступать Гилберту Блайту ни в одном предмете. Их соперничество вскоре стало очевидным: со стороны Гилберта оно было совершенно добродушным, однако того же нельзя было сказать об Энн, которая руководствовалась, несомненно, предосудительным злопамятством. Страстность её натуры проявлялась равно в любви и в ненависти. Энн ни за что бы не унизилась до признания того, что соревнуется с Гилбертом в учёбе, ведь это значило бы признать его существование, которое она упорно игнорировала. И всё же соперничество было налицо, и первенство постоянно переходило от одного к другому. То Гилберт лучше всех писал диктант, то Энн, гордо встряхнув длинными рыжими косами, опережала его. Если в один день Гилберт безошибочно решал все задачи и его имя выписывали на доску почёта, то на следующий имя Энн, весь вечер бившейся над десятичными дробями, заменяло его. В один ужасный день они разделили первое место, и их имена выписали на доску почёта рядом. Позорнее была бы только надпись на крыльце школы с припиской «Обратить внимание». Щёки Энн пылали от стыда, в то время как лицо Гилберта сияло от удовольствия. В конце каждого месяца проходили проверочные работы, и ожидание результатов становилось невыносимым. В первый месяц Гилберт опередил Энн на три балла. Во второй – Энн обошла его на пять. Но её торжество омрачилось тем, что Гилберт искренне поздравил её перед всем классом. Победа была бы сладостнее, если бы он испытал горечь поражения.

Мистер Филлипс, конечно, не был образцовым учителем, но такая решительно настроенная ученица, как Энн, не могла не делать успехов под началом любого наставника. К концу полугодия и Энн, и Гилберт перешли в пятый класс и получили право изучать высшие науки, то есть латынь, геометрию, французский и алгебру. В геометрии Энн потерпела сокрушительное поражение.

– Марилла, геометрия – это настоящая мука, – жаловалась она. – Уверена, мне никогда в ней не разобраться. Здесь совсем нет простора для воображения. Мистер Филлипс сказал, что никогда не встречал такую бестолковщину. А Гил… то есть другие ребята так легко всё схватывают. Это невыносимо унизительно. Даже Диана понимает геометрию лучше, чем я. Но я не против, чтобы Диана была лучше меня. Хоть мы теперь и стали чужими, я всё ещё люблю её неугасимой любовью. Иногда мне становится без неё очень грустно. Но нельзя же слишком долго грустить в таком удивительно интересном мире?