Октябрь в Зелёных Мезонинах был прекрасен: берёзы в лощине золотились, клёны за садом пылали царственным багрянцем, дикие вишни вдоль дорожки примеряли наряды самых восхитительных оттенков, от тёмно-пунцовых до бронзово-зелёных, а поля нежились на солнце, готовые ко второму покосу.

Энн блаженствовала среди этого богатства красок.

– Ах, Марилла! – воскликнула она в одно субботнее утро, впорхнув в дом с охапкой ярких кленовых ветвей. – Как я счастлива, что в нашем мире существует октябрь! Было бы просто ужасно из сентября попасть сразу в ноябрь. Только взгляните на эти ветки! Разве не заставляют они ваше сердце трепетать? Я украшу ими свою комнату.

– Энн, опять ты разводишь беспорядок, – сказала Марилла, чьё чувство прекрасного явно не отличалось утончённостью. – И так уже завалила свою комнату всякой ерундой с улицы. Спальни созданы, чтобы в них спать.

– И видеть сны! А сны снятся гораздо лучше в спальне с красивыми вещами. Я поставлю эти ветки в старый синий кувшин и к себе на стол.

– Смотри на лестнице не насори. Я сегодня после обеда поеду в Кармоди на собрание благотворительного общества и вернусь, скорее всего, затемно. Тебе нужно будет накрыть ужин для Мэттью и Джерри, так что не забудь заварить чай заранее, а не как в прошлый раз.

– И как я только могла забыть? – сокрушённо сказала Энн. – Но как раз в тот день я придумывала название для Фиалковой Долины, и всё остальное просто вылетело из головы. Мэттью был так добр. Он совсем меня не ругал. Сам заварил чай и сказал, что можно и подождать. А пока мы ждали, я рассказала ему чудесную сказку, так что время прошло незаметно. Марилла, это была такая прекрасная сказка. Правда, я забыла её конец и придумала свой, но Мэттью сказал, что вообще не заметил, где закончилась сама сказка и началась моя выдумка.

– Мэттью бы не возражал, даже если бы тебе взбрело в голову пообедать посреди ночи. На сей раз будь повнимательнее. И… даже не знаю, правильно ли я поступаю, возможно, ты станешь ещё рассеяннее… но можешь пригласить в гости Диану и угостить её чаем.

– Ах, Марилла! – Энн всплеснула руками. – Как это восхитительно! Всё-таки и у вас есть воображение, раз вы поняли, как страстно мне этого хотелось! Это будет так изысканно и по-взрослому. Уж с гостями-то я точно не забуду заварить чай. А можно я возьму сервиз с розочками?

– Вот ещё! Сервиз с розочками! Что ещё ты придумаешь? Ты же знаешь, что я достаю его только для пастора и членов благотворительного общества. Достанешь старый коричневый сервиз. Но можешь открыть маленькую жёлтую баночку с вишнёвым вареньем. Все равно пора бы его съесть, а то как бы оно не испортилось. И можешь взять фруктовый кекс и печенье.

– Я прямо представляю, как сажусь во главе стола и разливаю чай, – зажмурившись от восторга, сказала Энн. – И как я спрашиваю Диану, не изволит ли она сахару? Я знаю, что она пьёт чай без сахара, но всё равно спрошу, как будто не знаю. А потом буду настаивать, чтобы она взяла ещё кусочек кекса и ещё немножко варенья. Ах, Марилла, от одной лишь мысли дух захватывает! А можно я проведу её в гостевую комнату снять шляпу? А потом в зал?

– Нет. Хватит вам и гостиной. Но можете взять малиновый сироп, он стоит в шкафу на второй полке. Там осталось полбутылки после церковного собрания. Мэттью, думаю, сегодня будет поздно, он повёз картошку на пристань. Так что на полдник, если захотите, можете выпить сиропу с печеньем.

Энн стрелой помчалась вниз через ложбину, мимо Купальни Дриады и вверх по еловой тропе к Яблоневому Склону, чтобы позвать Диану на чай. И вот, едва Марилла уехала в Кармоди, Диана явилась в Зелёные Мезонины, облачённая в одно из своих лучших платьев, с видом, подобающим торжественному чаепитию. В иные дни она привычно вбегала в кухню без стука, теперь же чинно постучала во входную дверь. Энн, тоже в одном из своих лучших платьев, так же чинно её открыла, и девочки обменялись таким церемонным рукопожатием, будто виделись впервые в жизни. С этой же неестественной чинностью они прошли в комнату Энн, где Диана оставила шляпку, а затем в гостиную, где Диана так же чинно села.

– Как поживает ваша матушка? – учтиво осведомилась Энн, словно не видела утром, как миссис Барри весьма бодро собирала яблоки.

– Благодарю, она в полном здравии. Полагаю, мистер Катберт сегодня повёз картофель на пристань? – в свою очередь осведомилась Диана, словно утром по пути на пристань Мэттью не подвозил её до дома мистера Хармона Эндрюса.

– Именно так. Нынче урожай картофеля у нас отличный. Надеюсь, у вашего батюшки также?

– Да, наш урожай тоже весьма хорош, благодарю. Много ли вы уже собрали яблок?

– Ой, ещё как! – воскликнула Энн, позабыв о напускной важности и вскакивая на ноги. – Пойдём в сад и нарвём красных яблок! Марилла разрешила нам взять все, что остались на дереве. Она такая щедрая! А к чаю, она сказала, мы можем взять фруктовый кекс и вишнёвое варенье. Но это дурной тон – говорить гостям, чем их будут угощать, поэтому я тебе не скажу, что она разрешила нам выпить. Скажу только, что это начинается на «с», заканчивается на «п», а цвет – ярко-красный! Я обожаю красные напитки, а ты? Они гораздо вкуснее всех остальных.

В саду, под раскидистыми ветвями, гнувшимися под тяжестью плодов до самой земли, было так чудесно, что девочки провели там почти весь день. Они устроились в уголке, где мороз пока что пощадил траву, а осеннее солнце ещё по-летнему грело, и, поедая яблоки, болтали без умолку. Диана жаждала поделиться школьными новостями. Ей теперь приходится сидеть с Герти Пай, и это просто ужасно: Герти вечно скрипит карандашом, а у Дианы от этого прямо кровь стынет в жилах. Старая Мэри Джой дала Руби Гиллис волшебный камень, и с ним та избавилась от всех бородавок, честное слово! Надо было в новолуние потереть бородавки камешком, а затем бросить его через левое плечо. Кто-то написал имена Чарли Слоуна и Эм Уайт на крыльце, и Эм ужасно разозлилась. Сэм Болтер дерзил мистеру Филлипсу, за что тот его выпорол, а потом отец Сэма пришёл в школу и пригрозил учителю, чтобы тот больше не смел поднимать руку на его детей. У Мэтти Эндрюс новый красный капор и синяя накидка с кисточками, и она так важничает, что просто смотреть тошно. Лиззи Райт не разговаривает с Мэми Уилсон, потому что старшая сестра Мэми Уилсон отбила кавалера у старшей сестры Лиззи Райт. Все очень скучают по Энн и хотят, чтобы она вернулась, а Гилберт Блайт…

А Гилберт Блайт Энн не интересовал. Она поспешно вскочила на ноги и предложила пойти в дом выпить малинового сиропа.

Осмотрев вторую полку, Энн не нашла заветной бутылки. Она оказалась в дальнем углу на верхней полке. Поставив бутылку на поднос вместе со стаканом, Энн торжественно подала их на стол.

– Пожалуйста, Диана, угощайся, – вежливо сказала Энн. – А я пока что не буду. После яблок не хочется.

Диана налила себе полный стакан, полюбовалась рубиновым оттенком напитка и изящно его пригубила.

– Как восхитительно! – воскликнула она. – Не знала, что малиновый сироп бывает таким вкусным.

– Очень рада, что тебе нравится. Пей, сколько душе угодно. Пойду помешаю поленья. Столько забот ложится на плечи хозяйки, не правда ли?

Когда Энн вернулась, Диана допивала уже второй стакан и, легко поддавшись уговорам подруги, принялась за третий. Напиток оказался просто превосходным, и стаканы она наливала полные.

– Лучше сиропа я не пробовала, – сказала Диана. – Даже у миссис Линд не такой, хоть она постоянно им хвалится. Вкус совсем другой.

– Думаю, у Мариллы малиновый сироп куда лучше, чем у миссис Линд, – ответила преданная Марилле Энн. – Марилла прекрасно готовит. Она пытается и меня научить, но, уверяю тебя, Диана, это ужасно тяжкий труд. В готовке так мало простора для воображения! Нужно строго следовать рецепту. Когда я пекла пирог, то забыла добавить муку, потому что как раз сочиняла про нас с тобой чудесную историю. Я представила, что ты тяжело заболела оспой и все тебя покинули, но я отважно осталась у твоей постели и выходила тебя. А потом я сама заразилась оспой и умерла, и меня похоронили под тополями на кладбище, а ты посадила на моей могиле розовый куст и поливала его своими слезами. И ты до самой смерти не забывала подругу юности, которая пожертвовала ради тебя жизнью. Это была такая душераздирающая история! Слёзы так и лились по моим щекам, пока я замешивала тесто. Но я забыла добавить муку, и пирог совсем не удался. Мука, знаешь ли, для пирогов просто необходима. Марилла сильно рассердилась, и немудрено. Я для неё сущее наказание. На прошлой неделе ей было из-за меня так стыдно. Во вторник у нас на обед был кекс с изюмом, и половина осталась, а вместе с ним остался и заварной крем, который Марилла всегда к нему подаёт. Она сказала, что этого хватит ещё на один раз, и велела поставить крем в кладовую и накрыть его. Я и правда собиралась его накрыть, но, пока несла, представила себя монахиней, хотя я, конечно, протестантка, но я представила, что я католичка. Так вот, я представила, что я монахиня, принимающая постриг, чтобы навеки спрятать своё разбитое сердце в монастырской тиши, – и совсем забыла накрыть крем. Я вспомнила об этом на следующее утро и сразу побежала в кладовую. Диана, представь мой неописуемый ужас, когда я обнаружила, что в креме утонула мышь! Я выловила ее ложкой и выбросила во двор, а потом трижды эту ложку промыла. Марилла в это время доила коров, и я твёрдо намеревалась спросить её, как только она вернётся, не отдать ли крем свиньям. Но когда она пришла, я представляла, что я фея осени, которая бродит по лесу и окрашивает деревья в красный или жёлтый – в какой они сами захотят. И снова забыла о креме. А потом Марилла отправила меня собирать яблоки. В то же утро к нам заглянули мистер и миссис Росс из Спенсервейла. Ты же знаешь, они люди очень изысканные, особенно миссис Росс. Когда Марилла позвала меня назад в дом, обед уже был накрыт и все сидели за столом. Я старалась быть как можно более учтивой и степенной, чтобы миссис Росс сочла меня благовоспитанной девочкой, пусть и некрасивой. Всё шло прекрасно, пока Марилла не вынесла кекс и заварной крем, да ещё и подогретый! Диана, меня охватил такой ужас! Я разом всё вспомнила, вскочила с места и закричала: «Марилла, не подавайте этот крем! В нём утонула мышь! Я забыла вам сказать!» Ох, Диана, я даже через сто лет этого не забуду. Миссис Росс просто на меня взглянула – и мне так захотелось провалиться сквозь землю. Она такая образцовая хозяйка, только представь, что она о нас подумала! Марилла покраснела как рак, но ни слова мне тогда не сказала. Она просто унесла кекс и крем, а вместо них принесла клубничное варенье. Даже предложила немного мне, но я не смогла съесть ни капли. Меня так мучила совесть. Когда миссис Росс ушла, Марилла меня страшно отчитала. Диана, что с тобой?

Диана, пошатываясь, встала, затем снова села и схватилась за голову.

– Мне… мне ужасно плохо, – произнесла она слегка заплетающимся языком. – Мне… мне… нужно немедленно домой.

– Ах, но как же чай! – отчаянно вскричала Энн. – Подожди чуть-чуть, я сейчас же его поставлю.

– Мне нужно домой, – отупело, но решительно повторила Диана.

– Ну, хотя бы съешь что-нибудь, – взмолилась Энн. – Позволь мне положить тебе кусочек фруктового кекса и немного вишнёвого варенья. Приляг на диван, и тебе станет лучше. Что болит?

– Мне нужно домой, – только и могла повторять Диана. Напрасно умоляла её Энн.

– Никогда не слышала, чтобы гости уходили без чая, – горестно промолвила она. – Ах, Диана, неужели ты и правда заболела оспой? Если так, то я непременно буду за тобой ухаживать, обещаю. Я никогда тебя не оставлю. Но мне так хочется, чтобы ты осталась на чай. Что у тебя болит?

– У меня ужасно кружится голова, – ответила Диана.

И в самом деле, шла она, сильно пошатываясь. Энн, со слезами разочарования на глазах, взяла из комнаты Дианину шляпку и проводила её до самого забора перед домом Барри. Она проплакала весь обратный путь до Зелёных Мезонинов, где с глубокой печалью убрала остатки малинового сиропа обратно в кладовую и приготовила чай для Мэттью и Джерри уже без тени былого воодушевления.

На следующий день было воскресенье. Дождь лил как из ведра с самого утра и до глубокой ночи, так что Энн весь день не выходила из дома. В понедельник после полудня Марилла послала её с поручением к миссис Линд. Однако очень скоро девочка уже мчалась обратно, а слёзы ручьями струились по её щекам. Она влетела в кухню и в отчаянии бросилась ничком на диван.

– Энн, что опять случилось? – встревоженно спросила растерянная Марилла. – Надеюсь, ты не нагрубила снова миссис Линд?

В ответ Энн лишь зарыдала пуще прежнего.

– Энн Ширли, если я задаю вопрос, то хочу услышать на него ответ. Немедленно сядь прямо и скажи, что случилось.

Энн села, всем видом выражая глубочайшее горе.

– Миссис Линд сегодня заходила к миссис Барри и нашла её в ужасном состоянии, – завывая, проговорила она. – Она сказала, что в субботу я напоила Диану допьяна и отправила её домой в непристойном виде. И она сказала, что я, видимо, совершенно испорченная, порочная девочка и она никогда-никогда больше не разрешит Диане со мной играть. Ах, Марилла, я не переживу это горе!

Марилла уставилась на неё в немом изумлении.

– Напоила Диану допьяна! – наконец смогла воскликнуть она. – Энн, кто из вас сошёл с ума, ты или миссис Барри? Чем же ты её поила?

– Только малиновым сиропом, – продолжала всхлипывать Энн. – Я и подумать не могла, что от малинового сиропа пьянеют… даже если выпить три больших стакана, как Диана. Из-за меня она опьянела совсем как… как… муж миссис Томас! Но я не хотела!

– Опьянела! Вот ещё! – сказала Марилла, решительно направляясь к шкафу в гостиной. Она сразу уже узнала бутылку, стоявшую на полке: это было домашнее смородиновое вино, которое она сделала ещё три года назад. Этим вином она славилась на весь Эвонли, хотя некоторые строгие особы, включая миссис Барри, решительно это занятие осуждали. Тут же Марилла вспомнила, что бутылку с малиновым сиропом поставила в подвал, а не в шкаф, как она сказала Энн.

Она вернулась в кухню с вином в руке. Её лицо дергалось против её воли.

– Энн, у тебя поистине дар попадать в истории. Вместо малинового сиропа ты дала Диане смородиновое вино. Неужели ты сама не почувствовала разницу?

– А я его и не пробовала, – ответила Энн. – Я думала, это сироп. Я хотела быть такой… такой… гостеприимной. Диане стало ужасно плохо, и она пошла домой. Миссис Барри сказала миссис Линд, что она была просто мертвецки пьяна. Когда она спросила Диану, что случилось, то та только глупо захихикала, а потом заснула и проспала несколько часов. Её мать понюхала её дыхание и поняла, что она пьяна. Вчера у неё весь день ужасно болела голова. Миссис Барри в страшном гневе. Она никогда не поверит, что я не нарочно.

– Полагаю, ей следовало бы наказать Диану за жадность, – отрезала Марилла. – Выпить три полных стакана! Да ей бы стало плохо, даже если бы это был просто сироп. Что ж, теперь у тех, кто осуждает меня за моё смородиновое вино, появится новый повод для пересудов. Правда, я его не делала уже три года, с тех пор как пастор выразил своё неодобрение. Эту бутылку я оставила как лекарство. Ну-ну, дитя, не плачь. Ты ни в чём не виновата, хоть и досадно, что так вышло.

– Я не могу не плакать. Моё сердце разбито. Судьба ополчилась против меня. Мы с Дианой разлучены навеки. Ах, Марилла, я и не думала, что всё так закончится, когда мы давали друг другу обеты дружбы.

– Энн, не глупи. Миссис Барри передумает, когда узнает, что ты не виновата. Полагаю, она решила, что ты захотела так пошутить. Лучше сходи к ней и всё объясни.

– Мне не хватит мужества взглянуть в глаза оскорблённой матери Дианы, – вздохнула Энн. – Марилла, может быть, лучше вы сходите? Вы куда почтеннее меня. Вас она скорее выслушает.

– Что ж, схожу я, – сказала Марилла, подумав, что это, пожалуй, и правда будет разумнее. – Не плачь, Энн. Всё наладится.

Но Марилла с этим выводом, как оказалось, поспешила. Энн ждала её возвращения из Яблоневого Склона и, едва завидев, бросилась на крыльцо встречать.

– Ах, Марилла, я вижу по вашему лицу, что всё напрасно, – печально сказала она. – Миссис Барри не простит меня?

– Миссис Барри! – фыркнула Марилла. – Из всех неблагоразумных женщин, что я встречала, она – самая невыносимая. Я сказала ей, что произошла ошибка и ты не виновата, но она попросту мне не поверила. Да ещё и не преминула упрекнуть меня за моё вино, дескать, я всегда говорила, что от него нельзя захмелеть. Я прямо ей заявила, что смородиновое вино по три стакана зараз не пьют и что, будь у меня такой жадный ребёнок, я бы отрезвила его хорошей поркой.

С этими словами глубоко расстроенная Марилла стремительно прошла в кухню, оставив на крыльце совсем растерянное дитя. Недолго думая, Энн, даже не взяв шляпу, ступила в холодные осенние сумерки. Твёрдым шагом она прошла по увядшему полю клевера, миновала бревенчатый мостик и пересекла еловую рощу, освещённую бледной, низко висящей луной. Миссис Барри, открывшая дверь в ответ на робкий стук, обнаружила на пороге маленькую просительницу с побледневшими губами и умоляющими глазами.

Её лицо сделалось суровым. Миссис Барри всегда крепко держалась за свои предубеждения и неприязнь, а сердилась холодно и упрямо. Преодолеть такой гнев труднее всего. Конечно, стоит отметить, что она искренне верила, будто Энн умышленно напоила Диану, и честно стремилась оградить свою дочь от дальнейшего общения с такой девочкой.

– Чего тебе? – сурово спросила она.

Энн умоляюще сложила руки.

– Ах, миссис Барри, умоляю вас, простите меня. Я не хотела… спа… спаивать Диану. Разве я могла бы? Только представьте себя на месте бедной сиротки, которую приютили добрые люди и у которой во всём мире есть лишь одна сердечная подруга. Разве вы стали бы нарочно её спаивать? Я думала, это просто малиновый сироп. Я была совершенно убеждена, что это просто малиновый сироп. Ах, пожалуйста, не запрещайте нам с Дианой играть. Это омрачит всю мою жизнь.

Эти слова, которые тотчас бы растрогали добрую миссис Линд, не произвели на миссис Барри никакого впечатления, а лишь ещё больше её разозлили. Ей показалось, что за высокопарными речами и выразительными жестами Энн скрывается насмешка. Холодно и жестоко она ответила:

– Я считаю, что твоё общество не подходит Диане. Иди домой и научись вести себя как следует.

Губы Энн задрожали.

– Не позволите ли вы увидеться с Дианой хотя бы разок, чтобы попрощаться? – взмолилась она.

– Диана уехала с отцом в Кармоди, – отрезала миссис Барри, зашла в дом и захлопнула дверь.

Энн вернулась в Зелёные Мезонины в смиренном отчаянии.

– Умерла моя последняя надежда, – сказала она Марилле. – Я сама пошла к миссис Барри, и она обошлась со мной крайне оскорбительно. Марилла, по-моему, она весьма дурно воспитана. Остаётся только молиться, хотя я плохо верю, что это поможет, потому что даже сам Господь Бог вряд ли справится с такой упёртой женщиной, как миссис Барри.

– Энн, нельзя так говорить, – пожурила Марилла, изо всех сил стараясь подавить грешное желание рассмеяться, которое в последнее время одолевало её всё чаще и чаще. Впрочем, позднее этим же вечером, рассказывая о злоключениях Энн Мэттью, она вдоволь насмеялась.

Однако когда перед сном Марилла заглянула в комнату Энн и обнаружила, что та уснула в слезах, её охватила непривычная нежность.

– Бедняжка, – прошептала она, убирая прядь волос с заплаканного личика Энн. Затем она наклонилась и поцеловала её разгорячённую щёку.