– Какой восхитительный день! – воскликнула Энн, глубоко вдыхая воздух. – Ну разве не блаженство – жить в такой день? Мне так жаль тех, кто ещё не родился. Такое пропустят! У них, конечно, будут и другие прекрасные дни, но ведь не сегодняшний. А ещё восхитительнее, что в школу ведёт такая чудесная дорога, согласна?

– Тут идти гораздо приятнее, чем по главной дороге: там очень пыльно и жарко, – деловито заметила Диана, заглядывая в свою корзинку с обедом и мысленно прикидывая, сколько кусочков достанется каждой из десяти девочек, если разделить между всеми три сочных, аппетитных малиновых пирожных.

У школьниц Эвонли было правило: всегда делиться своими обедами. Съесть три малиновых пирожных одной или даже поделиться ими исключительно с лучшей подругой на веки вечные заклеймило бы нарушительницу «ужасной жадиной». Правда, когда пирожные делились между десятью девочками, то каждой доставался лишь маленький дразнящий кусочек.

Дорога, которой Энн и Диана ходили в школу, и правда была чудесной. Энн даже вообразить не могла ничего лучше. Идти по главной дороге было бы ужасно прозаично, но их путь пролегал через Аллею Влюблённых, Заводь Ив, Фиалковую Долину и Берёзовую Тропу. Романтичнее не придумаешь!

Аллея Влюблённых начиналась прямо за садом Зелёных Мезонинов и тянулась в глубь леса до самого края фермы Катбертов. Этой дорогой они обычно гоняли коров на дальнее пастбище, а зимой возили дрова. Энн нарекла её Аллеей Влюблённых, не прожив в Зелёных Мезонинах ещё и месяца.

– Не то чтобы по ней и правда гуляли влюблённые, просто мы с Дианой сейчас читаем одну совершенно восхитительную книгу, и там есть такая аллея, – объяснила она Марилле. – Вот и мы захотели, чтобы у нас такая была! Это ведь очень красивое название, согласитесь? И такое романтичное! А влюблённых мы можем представить. Мне нравится, что там можно думать вслух и никто за это не назовёт меня сумасшедшей.

По утрам Энн выходила из дома и одна шла по Аллее Влюблённых до ручья. Там они встречались с Дианой и уже вдвоём продолжали путь под густыми сводами клёнов.

– Клёны такие общительные, – говорила Энн, – они всё время шелестят и что-то нам шепчут.

Дойдя до старого деревянного мостика, девочки сворачивали с тропы и шли по дальнему полю мистера Барри, минуя Заводь Ив, пока не оказывались в Фиалковой Долине, маленькой зелёной ложбине в тени дремучего леса мистера Эндрю Белла.

– Сейчас там, конечно, фиалок нет, – рассказывала Энн Марилле, – но Диана говорит, что весной их там миллионы. Ах, Марилла, только представьте! У меня просто дух захватывает. Я назвала это место Фиалковой Долиной. Диана говорит, что никто не сравнится со мной в придумывании изысканных названий. Так приятно быть в чём-то лучшей, да? Правда, Берёзовую Тропу назвала Диана. Она очень хотела тоже что-нибудь назвать, и я согласилась. Но я бы, конечно, придумала что-нибудь более поэтичное, чем просто «Берёзовая Тропа». Такое название любому в голову придёт. Ах, Марилла, Берёзовая Тропа – это одно из прекраснейших мест на свете!

Энн не преувеличивала. И любой, кто набредал на эту дорожку, разделял её мнение. Это была узкая извилистая тропа, петлявшая вниз по длинному склону прямо через лес мистера Белла, где солнечный свет, просеянный сквозь бесчисленные изумрудные своды листвы, становился безупречно чистым, словно бриллиант. По её краям стояли стройные молодые берёзки с белоснежными стволами и гибкими ветвями, а под ними густо росли папоротники, пролески, дикие ландыши и алые гроздья кизила. Воздух здесь всегда был напоён восхитительным пряным ароматом, а вокруг звучали птичьи трели и слышался шёпот ветра, смеющегося в листве над головой. Иногда можно было даже повстречать шустрого кролика, но только если идти очень тихо – что для Энн с Дианой было почти невозможно. Внизу, в долине, тропа выходила на большую дорогу, а дальше оставалось только подняться по еловому холму к самой школе.

Школа Эвонли была выбеленным зданием с покатой крышей и широкими окнами. Внутри стояли массивные и удобные старомодные парты с откидными крышками, испещрёнными инициалами и письменами трёх поколений школьников. Школа стояла в стороне от дороги, а за ней начинался тёмный еловый лес и бежал прохладный ручей, куда по утрам дети ставили свои бутылки с молоком, чтобы оно оставалось холодным и свежим до обеденного перерыва.

В первый день сентября Марилла отправила Энн в школу, снедаемая тайными опасениями. Энн ведь такая необычная девочка. Как она поладит с другими детьми? И как ей вообще удастся удерживать язык за зубами во время уроков?

Однако Марилла опасалась зря. К вечеру Энн вернулась домой в приподнятом настроении.

– Думаю, в этой школе мне понравится, – заявила она. – Хотя об учителе я не слишком высокого мнения. Он только и делает, что крутит свои усы и строит глазки Присси Эндрюс. Присси уже взрослая. Ей шестнадцать, и в следующем году она будет сдавать вступительные экзамены в Королевскую академию в Шарлоттауне. Тилли Болтер сказала, что мистер Филлипс влюбился в Присси по уши. У неё красивый цвет лица и вьющиеся каштановые волосы, которые она очень красиво убирает в высокую прическу. Она сидит на задней скамье, и он постоянно сидит с ней, якобы объясняет урок. Но Руби Гиллис сказала, что видела, как он что-то написал ей на грифельной доске, а Присси от этого покраснела как рак и захихикала, и Руби Гиллис считает, что вряд ли это было связано с уроком.

– Энн Ширли, чтобы я больше не слышала таких разговоров о твоём учителе! – строго сказала Марилла. – Ты ходишь в школу не за тем, чтобы его критиковать. Его дело – учить, а вот твоё – учиться. Запомни раз и навсегда: я не потерплю, чтобы ты сплетничала об учителе. Надеюсь, ты хорошо себя вела?

– Конечно, – бодро ответила Энн, – это оказалось не так трудно. Я сижу с Дианой. Наша парта прямо у окна, и нам видно Озеро Сверкающих Вод. В школе много славных девочек, и мы первоклассно провели время на перерыве. Как же чудесно, когда есть столько подружек для игр! Хотя Диана, конечно, мне всех милее и всегда будет всех милее. Я обожаю Диану. Я ужасно отстаю от остальных. Они уже учатся по учебнику для пятого класса, а я – только для четвёртого. Мне от этого так стыдно. Зато воображение у меня лучше всех, это я быстро поняла. У нас были чтение, география, история Канады и диктант. Мистер Филлипс сказал, что я делаю позорные ошибки, и поднял мою доску, чтобы все видели, сколько у меня там исправлений. Я чуть сквозь землю не провалилась, а он мог бы быть повежливее с новой ученицей. Руби Гиллис дала мне яблоко, а София Слоун дала на время прелестную розовую открытку с надписью: «Позволите ли вас проводить?» Завтра я её верну. А Тилли Болтер после обеда разрешила мне поносить её бисерное колечко. Марилла, можно я возьму несколько перламутровых бусин со старой игольницы на чердаке? Хочу сделать такое же. А ещё Джейн Эндрюс сказала мне, что Минни Макферсон сказала ей, что слышала, как Присси Эндрюс сказала Саре Гиллис, что у меня очень красивый нос. Марилла, это первый комплимент в моей жизни! Вы не представляете, какое непривычное чувство я испытала. Марилла, у меня правда красивый нос? Я знаю, что вы скажете мне правду.

– Нос как нос, – сухо ответила Марилла. Втайне она считала, что нос у Энн и впрямь исключительно красивый, но сообщать ей об этом не собиралась.

С тех пор минуло три спокойные недели, и теперь, в это свежее сентябрьское утро, Энн и Диана, две самые счастливые в Эвонли девочки, беззаботно шагали по Берёзовой Тропе.

– Кажется, сегодня в школу придёт Гилберт Блайт, – сказала Диана. – Он всё лето гостил у родственников в Нью-Брансиуке и вернулся только в субботу. Энн, он просто невозможно красивый. И ужасно дразнит девочек. Он нас так мучает!

Судя по тону Дианы, ей весьма нравилось, что Гилберт Блайт её мучает.

– Гилберт Блайт? – спросила Энн. – Это не его имя написано рядом с именем Джулии Белл? На крыльце под надписью «Обратите на них внимание»?

– Да, – ответила Диана, вскинув голову, – но я уверена, что не так уж ему и нравится Джулия Белл. Слышала, как он говорил, что выучил таблицу умножения по её веснушкам.

– Ой, ничего мне не говори о веснушках! – взмолилась Энн. – У меня их так много. Подумай о моих чувствах! И мне кажется, писать эти объявления про мальчиков и девочек – верх глупости. Посмотрела бы я на того, кто посмеет вписать мое имя рядом с каким-нибудь мальчишкой. Хотя, конечно, – поспешно добавила она, – никто о таком и не подумает.

Энн вздохнула. Пускай она и не хотела, чтобы про неё написали, знать, что эта опасность ей совсем не грозит, было даже несколько унизительно.

– Глупости! – возразила Диана, чьи чёрные глаза и шелковистые локоны вскружили голову не одному мальчишке в Эвонли. Примерно полдюжины надписей на крыльце были посвящены ей. – Это же просто шутка. И не думай, что твоё имя никогда не напишут. Чарли Слоун влюбился в тебя по уши. Он уже своей матери – представляешь, матери! – сказал, что ты самая умная девочка в школе. А это куда лучше, чем быть просто хорошенькой.

– Неправда, – ответила Энн, как истинная женщина, – лучше бы я была красивой, а не умной. И я терпеть не могу Чарли Слоуна, не выношу мальчишек с выпученными глазами. Если кто-то напишет рядом наши имена, то я этого просто не переживу! Так и знай. Хотя быть первой в классе, конечно, приятно.

– У тебя в классе теперь будет Гилберт, – сказала Диана, – и он уже привык быть первым. Он пока что учится по учебнику для четвёртого класса, хотя ему почти четырнадцать. Четыре года назад его отец заболел, и из-за здоровья ему пришлось уехать в Альберту, а Гилберт поехал с ним. Они провели там три года, и Гил почти не учился, пока они не вернулись. Теперь тебе будет не так-то просто оставаться первой.

– Я рада, – быстро ответила Энн. – Мне сложно гордиться тем, что я лучше малолеток лет девяти-десяти. Я вчера обогнала Джози Пай, правильно ответив, как пишется слово «апелляция». А она, между прочим, в книгу подглядывала. Мистер Филлипс этого не заметил, он на Присси Эндрюс смотрел, а я заметила. Я просто бросила на неё ледяной презрительный взгляд, она покраснела как рак и в итоге всё равно ошиблась.

– Эти сестры Пай – те ещё прохвостки! – возмущённо заявила Диана, пока они перелезали через изгородь, чтобы выйти на главную дорогу. – Вчера Герти Пай взяла да положила свою бутылку с молоком на моё место в ручье. Представляешь? Я с ней больше не разговариваю.

Когда мистер Филлипс отошёл в конец класса проверить латынь Присси Эндрюс, Диана шепнула Энн:

– Смотри, прямо через проход от тебя сидит Гилберт Блайт. Красивый же?

Энн повернулась. Ей представился прекрасный случай рассмотреть вышеупомянутого Гилберта Блайта: он как раз увлечённо прикалывал к спинке скамьи длинную золотистую косу Руби Гиллис, которая сидела перед ним. Гилберт был высоким мальчиком с вьющимися каштановыми волосами, озорными светло-карими глазами и насмешливой улыбкой. Вдруг Руби Гиллис встала, чтобы показать задание учителю, но тут же со вскриком рухнула обратно, решив, что её волосы вырвались с корнем. Все обернулись на неё, а мистер Филлипс сверкнул таким грозным взглядом, что Руби расплакалась. Гилберт между тем тихонько спрятал булавку и с самым задумчивым видом уткнулся в учебник по истории. Однако когда суматоха улеглась, он взглянул на Энн и подмигнул с невыразимым лукавством.

– Этот твой Гилберт Блайт и впрямь красивый, – шепнула Энн Диане, – но, по-моему, он очень наглый. Невежливо подмигивать незнакомым девочкам.

Но началось всё после обеда.

Мистер Филлипс снова оказался за задней партой, объясняя Присси Эндрюс задачу по алгебре, а прочие ученики тем временем предавались всяким забавам: жевали яблоки, перешёптывались, рисовали на своих досках и устраивали бега сверчков между партами. Гилберт тщетно пытался привлечь внимание Энн, которая в ту минуту совершенно забыла о существовании не только Гилберта Блайта, но и всех остальных учеников и самой школы. Подперев руками подбородок и устремив взгляд на синий отблеск Озера Сверкающих Вод в западном окне, она витала в прекрасной стране грёз, не слыша и не видя ничего, кроме собственных дивных видений.

Гилберт Блайт привык, что стоит ему захотеть, как все девчонки сразу устремляли на него взгляды. Эта рыжая Ширли с острым подбородком и огромными глазами, каких не встретишь у других девочек в Эвонли, была просто обязана на него посмотреть.

Гилберт перегнулся через проход, ухватил длинную рыжую косу и, потянув к себе, пронзительно зашептал:

– Морковка! Эй, морковка!

Тут уж Энн наконец на него посмотрела – да так, что мало не показалось!

Взглядом дело не обошлось. Она вскочила на ноги, разом позабыв обо всех своих светлых грёзах, и метнула на Гилберта яростный взгляд, гневные искры которого быстро сменились не менее гневными слезами.

– Ах ты гадкий, противный мальчишка! – горячо воскликнула она. – Как ты смеешь!

А затем – хрясь! Энн обрушила свою грифельную доску на голову Гилберта и расколола её – доску, не голову – ровно пополам.

Школьники Эвонли всегда любили зрелища, а эта сцена доставила всем особенное удовольствие. Раздалось дружное, исполненное и ужаса, и восторга «ах». У Дианы перехватило дыхание. Руби Гиллис, склонная к истерикам, разрыдалась. Томми Слоун, позабыв о своей прыткой команде сверчков, уставился на разыгравшуюся сцену с разинутым ртом.

Мистер Филлипс прошествовал между парт и грозно опустил руку на плечо Энн.

– Энн Ширли, это что за поведение? – гневно спросил он.

Энн не ответила. Признать при всём классе, что её обозвали «морковкой», было выше её сил. Заговорил Гилберт, твёрдо и громко:

– Это я виноват, мистер Филлипс. Я её дразнил.

Мистер Филлипс не удостоил Гилберта и взглядом.

– Мне крайне прискорбно видеть, как моя ученица проявляет столь дурной и мстительный характер, – провозгласил он таким тоном, словно честь числиться среди его учеников должна была тут же искоренять все пороки из сердец этих юных несовершенных созданий. – Энн, встань у классной доски. Будешь там стоять до конца занятий.

Для Энн это наказание было хуже порки. Её чуткая душа содрогнулась, будто от удара кнутом. С белым окаменевшим лицом она повиновалась. Мистер Филлипс взял мел и написал на доске над её головой: «У Эн Ширли скверный нрав. Эн Ширли должна научиться держать себя в руках». Затем он прочитал эту надпись вслух, чтобы даже первоклассники, которые умели читать только печатные буквы, знали, что там написано.

Так Энн и простояла до конца дня. Она не заплакала и не опустила голову. Гнев продолжал жарко пылать в её сердце, давая силы вытерпеть это мучительное унижение. С горящими от возмущения глазами и щеками она одинаково стойко выдержала сочувственные взгляды Дианы, негодующие жесты Чарли Слоуна и злорадные ухмылки Джози Пай. Что же до Гилберта Блайта, то на него она даже не взглянула. И никогда больше не взглянет! И не заговорит!!!

Когда занятия закончились, Энн вышла из школы, гордо вскинув рыжую голову. Гилберт попытался заговорить с ней на крыльце.

– Энн, мне ужасно жаль, что я смеялся над твоими волосами, – виновато прошептал он. – Честное слово. Прости меня.

Но Энн прошла мимо, не обратив на него никакого внимания.

– Ах, Энн, как ты могла? – выдохнула Диана и с упреком, и с восхищением, когда они шли вдвоём по дороге. Она знала, что сама бы ни за что не устояла перед Гилбертом.

– Я никогда не прощу Гилберта Блайта, – твёрдо заявила Энн. – Ещё и мистер Филлипс написал моё имя с одной «н». Моя душа очерствела.

Диана не имела ни малейшего понятия, что это значит, но понимала: ничего хорошего.

– Не обращай внимания, что Гилберт смеётся над твоими волосами, – утешительно сказала она. – Он над всеми девчонками подшучивает. Он и над моими волосами смеётся. Раз десять обзывал меня вороной. И я ни разу не слышала, чтобы он перед кем-то извинился.

– Между «вороной» и «морковкой» есть огромная разница, – с достоинством ответила Энн. – Гилберт Блайт нанёс мне глубочайшую душевную рану.

Вероятно, на этом бы мучения Энн и закончились, если бы больше ничего не случилось. Но, как это обычно и бывает, за одной бедой неизменно приходит другая.

Школьники Эвонли часто проводили обеденный перерыв в ельнике мистера Белла. Оттуда им хорошо был виден дом мистера Эбена Райта, в котором жил учитель. Заметив, как мистер Филлипс выходит из дома после обеда, они бросались к школе через огромное пастбище мистера Белла и холм. Но поскольку это расстояние было втрое длиннее, чем дорожка от дома мистера Райта, они, запыхавшись, прибегали минуты на три позже учителя.

На следующий день после произошедшего мистера Филлипса внезапно, как это с ним иногда случалось, охватил реформаторский дух, и перед уходом на обед он объявил, что к его возвращению все должны сидеть на своих местах, а опоздавших ждёт наказание.

Все мальчики и часть девочек, по обыкновению, отправились в ельник мистера Белла, искренне намереваясь пожевать немного смолы и сразу вернуться. Но ельники так заманчивы, а янтарные капли смолы так соблазнительны, что они жевали смолу, и бродили, и медлили, а время шло… И, как обычно, первым очнулся Джимми Гловер, который с верхушки огромной старой сосны увидел мистера Филлипса и закричал: «Учитель идёт!»

Девочки, сидевшие на земле, тут же побежали и успели добраться до школы прямо перед приходом мистера Филлипса. Следом за ними поспешили мальчики, которым пришлось срочно слезать с деревьев. Энн же, пока остальные собирали смолу, гуляла в дальнем уголке ельника, что-то напевая себе под нос. Блуждая среди высоких папоротников в венке из маленьких лесных лилий, она напоминала лесную нимфу. И оказалась последней. Впрочем, бегала Энн как лань и сумела обогнать мальчиков у самого входа. Она влетела в школу вместе с ними ровно в тот момент, когда мистер Филлипс вешал свою шляпу.

За время обеда он несколько умерил свой реформаторский пыл, и ему вовсе не хотелось возиться с наказанием дюжины учеников. Но нужно было предпринять хоть что-то, чтобы сдержать своё слово. Мистер Филлипс оглядел класс в поисках козла отпущения, и взгляд его упал на запыхавшуюся Энн, которая как раз плюхнулась на своё место, позабыв о венке, криво съехавшем на одно ухо, придавая ей особенно озорной и небрежный вид.

– Энн Ширли, раз уж тебе так нравится общество мальчиков, то сегодня мы тебя осчастливим, – язвительно сказал он. – Выкинь эти цветы и сядь с Гилбертом Блайтом.

Мальчишки прыснули. Диана, побледнев от сочувствия, сняла с подруги венок и сжала её руку. Энн уставилась на учителя, словно окаменев.

– Энн, ты меня слышала? – требовательно спросил мистер Филлипс.

– Да, сэр, – медленно проговорила Энн, – но я подумала, что вы это не всерьёз.

– Уверяю тебя, я совершенно серьёзен, – ответил он всё тем же язвительным тоном, который все дети, а особенно Энн, терпеть не могли. Он задевал всех за живое. – Сейчас же делай, как я сказал.

На мгновение показалось, будто Энн собирается ослушаться. Но затем, поняв, что другого выхода нет, она гордо поднялась, пересекла проход и, опустившись на место рядом с Гилбертом Блайтом, уткнулась лицом в руки. Руби Гиллис, мельком увидевшая её лицо в этот момент, рассказывала одноклассницам по пути домой, что «ну вообще никогда такого не видела: всё такое белое, с жуткими красными крапинками».

Для Энн это было концом света. Мало того что её одну наказали из дюжины таких же провинившихся, так ещё и заставили сидеть с мальчиком, и не с каким-то, а с Гилбертом Блайтом! Это было совершенно невыносимо. Энн чувствовала, что ни за что не перенесёт этого унижения. Всё её существо содрогалось от стыда и гнева.

Сначала одноклассники поглядывали на них и перешёптывались и хихикали. Но Энн не поднимала головы, а Гилберт был всецело поглощён дробями, и вскоре все вернулись к своим заданиям, позабыв об Энн. Когда мистер Филлипс вызвал класс на урок истории, она не сдвинулась с места, а тот, всё ещё ломая голову над сложной рифмой для своего стихотворения «К Присцилле», даже этого не заметил. Улучив минуту, когда никто не смотрел, Гилберт достал из парты розовую конфетку в форме сердечка с золотой надписью «Ты прелесть» и подсунул её Энн под локоть. Та подняла голову, опасливо взяла розовое сердечко самыми кончиками пальцев, бросила его на пол, растоптала каблуком в порошок и снова опустила голову, даже не удостоив Гилберта взглядом.

Когда занятия закончились, Энн проследовала к своей парте и демонстративно вынула всё содержимое: книги, тетради, перо, чернила, Библию, учебник по арифметике – и аккуратно сложила их на свою расколотую доску.

– Энн, зачем ты всё забрала? – наконец осмелилась спросить Диана, когда они вышли на дорогу.

– Я больше не приду в школу, – заявила Энн. Диана ахнула и уставилась на подругу, пытаясь понять, не шутит ли та.

– А Марилла разрешит? – спросила она.

– Ей придётся, – ответила Энн. – Я ни за что в жизни не пойду на урок к этому человеку.

– Ах, Энн! – Диана, казалось, вот-вот расплачется. – Это нечестно! Что мне теперь делать? Мистер Филлипс заставит меня сесть с этой ужасной Герти Пай. Точно заставит, она ведь сейчас одна сидит. Ну пожалуйста, не уходи!

– Диана, я готова ради тебя на всё, пусть меня хоть на куски разорвут, – печально сказала Энн. – Но даже не проси вернуться в школу. Не терзай мою душу.

– Подумай только, сколько всего ты пропустишь, – скорбно промолвила Диана. – Мы собираемся построить новый чудесный домик у ручья, а на следующей неделе будем играть в мяч, а ты ведь никогда не играла в мяч. Это невероятно увлекательно! И мы разучим новую песню, Джейн Эндрюс её уже репетирует, а Элис Эндрюс на следующей неделе принесёт новую книгу Панси [5], и мы будем читать её все вместе вслух по главе, сидя у ручья. Ты ведь так любишь читать вслух!

Но Энн была непоколебима. Она твёрдо решила: больше к мистеру Филлипсу в школу она не вернётся. Так девочка и заявила Марилле, вернувшись домой.

– Вздор! – сказала Марилла.

– Вовсе не вздор, – серьёзно возразила Энн, укоризненно глядя на Мариллу. – Марилла, разве вы не понимаете? Меня оскорбили.

– Оскорбили! Что за ерунда! Пойдёшь завтра в школу, как обычно.

– Не пойду, – Энн тихо покачала головой. – Я туда не вернусь. Я буду учиться дома и примерно себя вести, буду молчать столько, сколько смогу. Но в школу я не пойду.

Марилла прочла на личике Энн непреклонное упрямство. Она поняла, что нелегко будет сломить эту волю, и благоразумно решила пока не продолжать разговор.

«Схожу вечером к Рэйчел, – подумала она. – С Энн сейчас бесполезно спорить. Она слишком взволнована и, кажется, может быть ужасно упрямой, если уж возьмёт себе что-то в голову. Судя по её рассказу, мистер Филлипс заходит слишком далеко в своих наказаниях. Но ей об этом говорить нельзя. Посоветуюсь лучше с Рэйчел. У неё десять детей в школу ходили – она точно что-нибудь подскажет. Да и всю эту историю, должно быть, уже знает».

Марилла застала миссис Линд за её обычным занятием: она старательно и бодро вязала очередное одеяло.

– Полагаю, ты догадываешься, почему я пришла, – смущённо сказала Марилла.

Миссис Рэйчел кивнула.

– Ты про школьный переполох? Тилли Болтер зашла ко мне по дороге домой и всё рассказала.

– Не знаю, что с ней делать, – призналась Марилла. – Она заявила, что больше не пойдёт в школу. Никогда в жизни не видела ребёнка в таком состоянии. Я с первого дня школы ждала неприятностей и знала, что затишье вечно не продлится. Она такая впечатлительная. Рэйчел, что мне делать?

– Ну, раз уж ты спросила, Марилла, – любезно начала миссис Линд, которая обожала, когда к ней обращались за советом, – то для начала я бы пошла ей навстречу. По-моему, мистер Филлипс был неправ. Конечно, детям этого не скажешь, сама понимаешь. И, конечно, вчера он поступил правильно, наказав её за вспыльчивость. Но сегодня – совсем другое дело. Надо было наказать всех опоздавших, а не только Энн. И что это ещё за наказание – сажать девочку к мальчикам? Это непристойно, скажу я вам. Тилли Болтер так возмущалась! Она всецело встала на сторону Энн и сказала, что остальные одноклассники того же мнения. Энн у них пользуется большой популярностью. Никогда бы не подумала, что они так поладят.

– То есть ты считаешь, что я должна разрешить ей остаться дома? – с изумлением спросила Марилла.

– Да. Я бы не стала посылать её в школу, пока она сама не запросится. Поверь, Марилла, через недельку-другую она остынет и сама захочет вернуться. А если ты заставишь её пойти сейчас, то кто знает, какие ещё выходки нас ждут. Чем меньше шума, тем лучше, скажу я вам. Да и вряд ли она что-то пропустит. Мистер Филлипс – учитель никудышный. Порядки у него просто возмутительные. Младшеклассники совсем без присмотра, а всё время он тратит на старших, которых готовит к поступлению в академию. Его бы ни за что не оставили ещё на год, если бы его дядя не был членом попечительского совета и не водил двух других попечителей за нос, да-да! Я уж и не знаю, что же станется с образованием на нашем острове.

Миссис Рэйчел многозначительно покачала головой, всем своим видом давая понять, что возглавь она систему образования в их провинции, дела пошли бы куда лучше.

Марилла последовала её совету и больше ни слова не сказала Энн про школу. Та самостоятельно учила уроки, выполняла свои обязанности по дому и играла с Дианой в холодных лиловых сумерках осени. Встречая на дороге или в воскресной школе Гилберта Блайта, она проходила мимо с ледяным презрением, которое никак не могло растопить его явное желание загладить вину. Даже попытки Дианы помирить их ни к чему не привели. Энн, по всей видимости, твёрдо решила ненавидеть Гилберта Блайта до конца своих дней.

Ненависть к Гилберту и любовь к Диане пылали в её горячем сердечке с равной силой. Однажды вечером Марилла, вернувшись из сада с корзиной яблок, застала Энн у восточного окна в горьких слезах.

– Ну, что случилось? – спросила она.

– Марилла, я так люблю Диану, – самозабвенно всхлипывая, ответила Энн. – Я не смогу жить без неё. Но я знаю, что, когда мы вырастем, Диана выйдет замуж, уедет и бросит меня. Ох, что же мне делать? Я ненавижу её мужа, всей душой ненавижу! Я уже всё до мелочей представила: свадьба, Диана в белоснежном платье, с фатой, красивая и величественная, словно королева, а я – подружка невесты, в прелестном платье с буфами, но с разбитым сердцем, которое я прячу за улыбкой. А затем последнее «проща-а-а-ай»… – дальше Энн продолжать не смогла и разрыдалась ещё горше.

Марилла скорее отвернулась, чтобы скрыть улыбку, но тщетно: она рухнула на ближайший стул и разразилась таким искренним и непривычным для неё смехом, что Мэттью, проходивший через двор, замер в изумлении. Никогда он не слышал, чтобы Марилла так смеялась.

– Ох, Энн Ширли, – сказала Марилла, едва обретя дар речи, – ну и выдумщица же ты! Воображения тебе не занимать.