На следующий день, в понедельник вечером, Марилла вышла из своей спальни с озабоченным лицом.

– Энн, – обратилась она к юной особе, которая сидела у безупречно чистого стола, лущила горох и напевала «Нелли в орешнике» с воодушевлением и выразительностью, делавшими честь урокам Дианы. – Энн, ты не видела мою аметистовую брошь? Кажется, вчера после церкви я воткнула её в игольницу, но теперь нигде не могу найти.

– Я… я видела её сегодня, когда вы ушли в благотворительное общество, – несколько медленно сказала Энн. – Я увидела её, когда проходила мимо вашей комнаты, и зашла посмотреть.

– А ты её брала? – строго спросила Марилла.

– Ну-у-у, да, – призналась Энн, – я взяла её и приколола к своему платью, просто чтобы узнать, как это будет смотреться.

– Так делать нельзя. Хорошие девочки так не поступают. Во-первых, тебе не следовало без спроса заходить в мою комнату, а во‐вторых, тебе не следовало трогать чужую брошь. Куда ты её положила?

– Обратно на комод. Я всего на минутку её надела. Честное слово, я не специально. Я не подумала, что войти и примерить брошь – это неправильно, но теперь я это понимаю и больше так делать не буду. Это моя хорошая черта: я никогда не повторяю своих ошибок.

– Нет, на комод ты её не положила, – сказала Марилла. – Её там нет. Ты её взяла и не вернула.

– Я точно положила её назад, – быстро, даже слишком, как показалось Марилле, ответила Энн. – Только не помню, воткнула я её в игольницу или оставила на фарфоровом подносе. Но я совершенно точно вернула её на место.

– Пойду и проверю ещё раз, – сказала Марилла, стремясь быть справедливой. – Если ты положила брошь обратно, то там она и лежит. Если же нет – значит, ты её не вернула!

Марилла пошла в комнату и тщательно обыскала не только комод, но и все уголки, где вообще могла, по её мнению, оказаться брошь. Но ее нигде не было. Марилла вернулась в кухню.

– Энн, броши нигде нет. По твоим же словам, ты была последней, кто держал её в руках. Ну, что ты с ней сделала? Говори правду сейчас же. Ты взяла её и потеряла?

– Нет, – твёрдо произнесла Энн, прямо встретив сердитый взгляд Мариллы, – я не выносила брошь из вашей комнаты, и это чистая правда, за которую я готова положить голову на плаху. Правда, я не совсем понимаю, что такое плаха. Вот так вот!

Энн добавила «вот так вот» лишь для убедительности, однако Марилла расценила это как проявление неповиновения.

– Полагаю, ты мне лжёшь, – резко сказала она. – Я в этом уверена. Ничего мне больше не говори, пока не будешь готова рассказать всю правду. Ступай в свою комнату и сиди там, пока не захочешь признаться.

– Горох взять с собой? – смиренно спросила Энн.

– Нет, я сама всё дочищу. Делай как велено.

Когда Энн ушла, Марилла в крайне расстроенных чувствах принялась за вечерние дела. Пропавшая брошь не давала ей покоя. А вдруг Энн её потеряла? Ведь любому понятно, что это она её взяла. И как подло с её стороны отрицать очевидное! Ещё и с таким невинным лицом!

«Даже не знаю, что могло бы расстроить меня больше, – думала Марилла, взволнованно перебирая горох. – Разумеется, вряд ли она хотела её украсть. Просто взяла, чтобы немного поиграть и, как обычно, помечтать. Очевидно, что брошь взяла она, ведь в комнату, по её же словам, последней заходила она. А брошь пропала, в этом сомнений нет. Наверное, она её потеряла и боится признаться, чтобы её не наказали. Невыносимо думать о том, что она лжёт. Это куда хуже её вспыльчивости. Страшно осознавать, что в твоём доме живет ребёнок, которому нельзя доверять. Ведь это хитрость и обман. Признаюсь, это беспокоит меня даже больше, чем пропажа броши. Скажи она правду, я бы так не переживала».

Весь вечер Марилла снова и снова поднималась в свою комнату на поиски броши, но тщетно. Перед сном она ещё раз зашла к Энн, однако та продолжала всё отрицать. Это лишь укрепило уверенность Мариллы в её вине.

На следующее утро она рассказала обо всём Мэттью. Тот был ошеломлён и озадачен: он не мог так просто разувериться в Энн, но вынужден был признать, что обстоятельства говорили против неё.

– Ты уверена, что она не закатилась за комод? – только и смог предположить он.

– Я отодвинула комод, вынула все ящики и заглянула в каждую щель, – ответила Марилла. – Брошь пропала. Энн взяла её, а теперь лжёт. Такова горькая правда, и нам придётся взглянуть ей в глаза.

– Ну и что ты будешь теперь делать? – уныло спросил Мэттью, втайне радуясь, что разбираться придётся Марилле, а не ему. На сей раз он не горел желанием совать свой нос.

– Пусть сидит в своей комнате, пока не сознается, – мрачно сказала Марилла, вспоминая свой прошлый успех. – Тогда и посмотрим. Может, мы найдём брошь, если она скажет, куда её задевала. Но в любом случае, Мэттью, нам придется её сурово наказать.

– Ну, тебе придётся, – ответил Мэттью, выходя из-за стола. – Я тут ни при чём. Ты сама велела мне в эти дела не вмешиваться.

Марилла чувствовала себя всеми покинутой. Она даже не могла пойти за советом к Рэйчел. С крайне мрачным видом она поднялась в комнату Энн и вышла оттуда с видом ещё более мрачным. Энн упорно отказывалась признаваться и твердила, что брошь не брала. Девочка явно плакала, и, увидев её, Марилла почувствовала укол жалости, который тут же сурово подавила. К вечеру, по её словам, она была совершенно измотана.

– Ты не выйдешь из своей комнаты, пока не признаешься, Энн. Вот и подумай об этом.

– Но ведь завтра пикник! – воскликнула Энн. – Вы ведь отпустите меня? Всего на полденёчка? А потом я с радостью просижу взаперти столько, сколько вы пожелаете. Но я просто обязана пойти на пикник.

– Никакого пикника, пока ты не признаешься.

– Но Марилла! – ахнула Энн.

Однако Марилла уже вышла, хлопнув дверью.

Утро среды выдалось настолько ясным и солнечным, будто сама природа готовилась к пикнику. Птицы выводили свои трели, белые лилии в саду источали сладкий аромат, а лёгкий ветерок подхватывал и разносил его по всем комнатам и уголкам дома, словно незримое благословение. Берёзы в лощине весело качали ветвями, будто ожидая привычного утреннего приветствия Энн. Однако её у окна не было. Когда Марилла принесла ей завтрак, девочка чинно сидела на кровати, бледная, но решительная, со сжатыми губами и горящими глазами.

– Марилла, я хочу признаться.

– А! – Марилла поставила поднос. Её метод снова сработал, но радости эта победа не принесла. – Я тебя внимательно слушаю.

– Я взяла аметистовую брошь, – начала Энн, словно рассказывая заученный урок. – Всё было так, как вы сказали. Сначала я не хотела её брать. Но она выглядела так красиво, что, когда я приколола её к платью, я не смогла противостоять соблазну. Я представила, как увлекательно будет пойти с ней в Рощу Праздных Грёз и вообразить себя леди Корделией Фицджеральд. Мы с Дианой делаем ожерелья из ягод шиповника, но разве может шиповник сравниться с аметистами? Поэтому я взяла брошь. Я думала, что верну её на место до вашего прихода. Я нарочно пошла длинным путём, чтобы растянуть удовольствие. Когда я проходила по мосту через Озеро Сверкающих Вод, я сняла брошь, чтобы ещё раз на неё посмотреть. Ах, как она сверкала на солнце! А потом, когда я наклонилась над мостом, она выскользнула у меня из рук, ну… и… и полетела вниз, вся переливаясь лиловыми искрами. И она навеки исчезла в глубинах Озера Сверкающих Вод. Вот моё признание.

Марилла почувствовала, как в её сердце вновь закипает гнев. Эта девчонка взяла и потеряла её драгоценную аметистовую брошь, а теперь спокойно, без тени раскаяния, излагает все эти подробности.

– Энн, это ужасно, – сказала она, сдерживаясь изо всех сил. – Ты самый несносный ребёнок на свете.

– Пожалуй, что так, – невозмутимо согласилась Энн. – И я знаю, что меня нужно наказать. Это ваш долг. Не могли бы вы как можно скорее к этому приступить, чтобы я отправилась на пикник с чистой совестью?

– Пикник! Вот ещё! Энн Ширли, ты не пойдёшь ни на какой пикник. Это и будет твоё наказание. Хотя заслуживаешь ты куда более сурового!

– Не пойду на пикник! – Энн вскочила и вцепилась в руку Мариллы. – Марилла, но вы же обещали! Я должна пойти на пикник! Ради этого я и призналась. Накажите меня как угодно, но только не так. Умоляю, пожалуйста, пустите меня! Подумайте о мороженом! А вдруг у меня больше не будет случая его попробовать!

Марилла с каменным лицом высвободилась из цепких пальцев.

– Довольно. Ты не пойдёшь на пикник, и всё тут. Ни слова больше.

Энн поняла, что Марилла останется непреклонна. Она заломила руки, пронзительно вскрикнула и бросилась на кровать, рыдая от разочарования и корчась в безудержном порыве отчаяния.

– Ну и ну! – воскликнула Марилла, поспешно выходя из комнаты. – Кажется, эта девочка не в себе. Ни один здравомыслящий ребёнок так бы себя не повёл. Либо же она совершенно испорченная. Ох, выходит, Рэйчел с самого начала была права. Но раз уж я взялась за неё, то буду нести свой крест до конца.

Какое это было угрюмое утро! Марилла яростно выполнила всю работу по дому и, когда других занятий не осталось, даже выскребла пол на веранде и полки в сарае. Те и так были чистыми, но Марилле нужно было отвести душу. Покончив с сараем, она пошла мести двор.

Когда обед был готов, она подошла к лестнице и позвала Энн. Из-за перил показалось несчастное заплаканное лицо.

– Энн, иди обедать.

– Я не хочу обедать, – всхлипывая, сказала Энн. – Я ничего не смогу съесть. Моё сердце разбито. Однажды вам станет совестно за то, что вы мне его разбили, но я вас прощаю. И когда настанет этот день, помните, что я вас простила. Но, пожалуйста, не просите меня есть, особенно варёную свинину с овощами. Это жутко неромантично.

Рассерженная Марилла вернулась в кухню и излила свои горести Мэттью, который, разрываясь между чувством справедливости и запретным сочувствием к Энн, чувствовал себя совершенно несчастным.

– Ну, ей, конечно, не следовало брать брошку и обманывать тебя, – признал он, печально разглядывая свою тарелку с неромантичными свининой и овощами, словно и он, подобно Энн, считал эту еду неподходящей для душевных потрясений. – Но ведь она такой ребёнок… такой занимательный ребёнок. Не кажется ли тебе, что это слишком суровое наказание – не пускать её на пикник, если уж она так об этом мечтает?

– Мэттью Катберт, ты меня просто поражаешь. По-моему, я и так к ней очень снисходительна. И она, кажется, вовсе не осознаёт, сколь дурно поступила, – вот что тревожит меня более всего. Будь её раскаяние искренним, беда была бы не так страшна. Но ты, похоже, тоже этого не осознаёшь и всё время ищешь ей оправданий.

– Ну она же совсем ребёнок, – вяло повторил Мэттью. – И следует проявить к ней снисхождение: её ведь никто никогда не воспитывал.

– Вот я её и воспитаю, – резко ответила Марилла.

Этот ответ хоть и не убедил Мэттью, но заставил его замолчать. Обед прошёл в гнетущей тишине. В хорошем настроении пребывал лишь Джерри Бюот, их наёмный работник, и Марилла восприняла его бодрость как личное оскорбление.

Перемыв всю посуду, замесив тесто для хлеба и накормив кур, Марилла вдруг вспомнила, что в понедельник заметила небольшую прореху на своей любимой чёрной шали, когда ходила в ней в благотворительное общество, и решила её починить.

Шаль хранилась в коробке на дне сундука. Когда Марилла достала её, солнечный свет, пробивавшийся сквозь густую завесу виноградных лоз за окном, упал на что-то, запутавшееся в шали, – это что-то сверкало и переливалось лиловыми бликами. Марилла с громким вздохом ухватилась за этот предмет. То была аметистовая брошь, зацепившаяся застёжкой за ниточку.

– Что же это такое? – растерянно промолвила Марилла. – Что всё это значит? Вот же моя брошь, целая и невредимая, а я-то думала, что она навсегда пропала на дне пруда Барри. Что же эта девчонка мне наговорила, якобы она её взяла и потеряла? Не иначе Зелёные Мезонины заколдованы. Теперь-то я припоминаю: в понедельник, снимая шаль, я на минуту положила её на комод. Видимо, брошь как-то зацепилась. Что ж!

С брошью в руке Марилла направилась в восточный мезонин. Энн, выплакав все слёзы, понуро сидела у окна.

– Энн Ширли, – серьёзно начала Марилла, – я только что нашла брошь. Оказывается, она зацепилась за мою чёрную шаль. Теперь будь добра, объясни, что за вздор ты наговорила мне сегодня утром.

– Ну вы же сказали, что я отсюда не выйду, пока не сознаюсь, – устало ответила Энн. – Вот я и решила признаться, чтобы во что бы то ни стало попасть на пикник. Я сочинила это признание вчера перед сном и постаралась сделать его как можно интереснее. Повторяла снова и снова, чтобы не забыть. Но вы всё равно меня не пустили, так что мои труды пропали зря.

Марилла невольно рассмеялась, хотя тут же почувствовала укор совести.

– Энн, ты просто невероятна! Но я была неправа, теперь я это понимаю. Мне не следовало в тебе сомневаться, ведь я знаю, что ты меня никогда не обманывала. Конечно, и тебе не стоило признаваться в том, чего ты не совершала, так поступать нельзя. Но я сама тебя к этому подтолкнула. Так что, Энн, если ты простишь меня, я прощу тебя, и мы сможем начать всё сначала. А теперь скорее собирайся на пикник.

Энн моментально подскочила.

– Ах, Марилла, а ещё не слишком поздно?

– Нет, сейчас всего два часа. Они, наверное, только-только собрались, а за чай сядут ещё где-то через час. Умойся, причешись и надень своё коричневое платье. А я соберу для тебя корзинку, выпечки у нас полно. Попросим Джерри запрячь гнедую и отвезти тебя на пикник.

– Ах, Марилла! – воскликнула Энн, бросаясь к умывальнику. – Пять минут назад я была так несчастна, что проклинала день своего рождения, а теперь не поменялась бы местами даже с ангелом!

В тот вечер безмерно счастливая и совершенно измождённая Энн вернулась в Зелёные Мезонины в состоянии такого блаженства, которое невозможно выразить словами.

– Ах, Марилла, я так первоклассно провела время! Первоклассно – это новое слово, которое я сегодня узнала. Я услышала его от Мэри Элис Белл. Правда, оно очень выразительное? Всё было чудесно. Сначала у нас был чай, а потом мистер Хармон Эндрюс катал всех по Озеру Сверкающих Вод, по шесть человек зараз. Джейн Эндрюс чуть не свалилась за борт! Она наклонилась за кувшинками и чуть не упала – мистер Эндрюс едва успел схватить её за пояс. Если бы не он, то она бы, возможно, утонула! Жаль, что это была не я. Почти утонуть – это так романтично! Как здорово было бы всем об этом рассказывать! А ещё у нас было мороженое. Слов не хватит описать то мороженое. Марилла, уверяю вас, это было грандиозно!

Вечером, штопая чулки, Марилла поведала обо всём Мэттью.

– Признаю, что ошиблась, – откровенно заключила она, – но урок я усвоила. Смешно вспоминать это её признание, хотя, полагаю, мне следовало бы быть серьёзнее, ведь получается, что Энн соврала. Но эта ложь кажется куда менее страшной. К тому же в ней виновата я сама. Порой этого ребёнка трудно понять. Но я верю, что из неё выйдет толк. Одно можно сказать наверняка: с ней не соскучишься!