– Ну, как тебе? – спросила Марилла.

Энн сосредоточенно разглядывала три платья, разложенных на кровати в её комнате. Одно было из клетчатой бязи табачного цвета, которую Марилла купила у разносчика прошлым летом, соблазнившись её практичностью. Другое – из плотной шерстяной ткани в чёрно-белую клетку, на которую зимой в лавке была скидка. А третье – из жёсткого ситца неприятного синего оттенка, который она купила на этой неделе в Кармоди.

Она сшила их сама, а потому все три платья были одинаковыми: простая юбка, туго присборенная у талии, и простой верх с не менее простыми, донельзя узкими рукавами.

– Я представлю, что они мне нравятся, – сдержанно ответила Энн.

– Не хочу я, чтобы ты представляла! – обиженно возразила Марилла. – Я же вижу, что они тебе не нравятся! Но почему? Они ведь новые и опрятные, разве нет?

– Да.

– Тогда почему они тебе не нравятся?

– Ну… они… они не… некрасивые… – неохотно произнесла Энн.

– Некрасивые! – фыркнула Марилла. – Я и не думала о том, чтобы сшить их красивыми. Я против того, чтобы потакать самолюбию, Энн. Имей это в виду. Эти платья – добротные, приличные и практичные, безо всяких там рюшей и оборок. Тебе этого хватит. В коричневом и синем будешь ходить в школу, когда начнутся занятия. В чёрно-белом – в церковь и в воскресную школу. Следи, чтобы они всегда были опрятными, не рви их и не пачкай. По-моему, тебе следовало бы быть благодарной за новые платья вместо тех потрёпанных обносков из приюта.

– Я благодарна! – возразила Энн. – Но я была бы куда благодарнее, если бы… если бы хоть на одном платье были рукава с буфами. Такие сейчас в моде. Марилла, я бы просто затрепетала от счастья, если бы мне довелось надеть платье с буфами!

– Что ж, придётся обойтись без трепета. У меня нет лишней ткани на эти буфы. Да и выглядят они, по-моему, нелепо. Мне больше нравятся рукава простые и практичные.

– Но я лучше буду ходить в нелепом, как все, чем одна – в простом и практичном, – уныло настаивала Энн.

– Вот уж не сомневаюсь! Аккуратно повесь платья в шкаф, а потом садись учить урок. Я взяла для тебя книгу у мистера Белла. Завтра пойдёшь в воскресную школу, – и Марилла в крайнем раздражении удалилась.

Энн снова посмотрела на платья и всплеснула руками.

– Мне ведь так хотелось, чтобы хотя бы одно было белым и с буфами, – печально прошептала она. – Я об этом молилась, хотя и не очень надеялась. Вряд ли у Бога есть время заниматься платьями для какой-то сиротки. Я знала, что всё зависит от Мариллы. Что ж, к счастью, я могу просто представить, что одно платье – из белоснежного муслина с прелестными кружевными оборками и тройными буфами.

На следующее утро у Мариллы так разболелась голова, что она не смогла пойти с Энн в воскресную школу.

– По пути зайди за миссис Линд, – сказала она. – Она проследит, чтобы ты пошла в нужный класс. И веди себя прилично. Останься на проповедь и попроси миссис Линд показать нашу скамью. Отдашь этот цент на пожертвования. Слушай внимательно, не разглядывай других и не вертись. Как вернёшься, расскажешь мне, о чём была проповедь.

Когда Энн вышла из дома, выглядела она безукоризненно. Жёсткое чёрно-белое платье, на которое Марилла не пожалела ткани ни в длину, ни в ширину, при всём этом подчёркивало её худенькую фигурку. На голове девочки красовалась плоская соломенная шляпка, новая и блестящая, но, к разочарованию Энн, мечтавшей о лентах и цветах, слишком простая. Впрочем, недостаток цветов был восполнен ещё на пути к главной дороге. Увидев море золотых лютиков, колышущихся на ветру, и великолепные кусты цветущего шиповника, она собрала для своей шляпы пышный венок. Что бы ни говорили другие об этом украшении, саму Энн оно полностью устроило, и она весело зашагала дальше, гордо подняв рыжую голову со своим розово-жёлтым убранством.

Добравшись до дома миссис Линд, Энн обнаружила, что та уже ушла. Ничуть не растерявшись, она пошла в церковь одна. На паперти толпились нарядные девочки в белых, голубых и розовых платьях. Они с любопытством уставились на незнакомку с необычным головным убором. Маленькие обитательницы Эвонли уже были наслышаны о её чудачествах. Миссис Линд утверждала, что у неё ужасно вспыльчивый характер, Джерри Бюот, которого Катберты наняли помогать на ферме, говорил, что она всё время разговаривает сама с собой или с деревьями и цветами, как сумасшедшая. Девочки разглядывали её и перешёптывались, прикрываясь своими учебниками. Никто не подошёл с ней познакомиться ни тогда, ни позже, когда дети разошлись по классам, и Энн оказалась в классе мисс Роджерсон.

Мисс Роджерсон, дама среднего возраста, преподавала в воскресной школе уже двадцать лет. Её метод обучения заключался в том, чтобы читать вопрос из учебника и строго смотреть поверх книги на ту девочку, которая должна была на него ответить. Её взгляд часто останавливался на Энн, и та, благодаря дрессировке Мариллы, быстро и чётко отвечала, хотя вряд ли понимала суть вопросов и своих ответов.

Энн решила, что мисс Роджерсон ей не нравится, и к тому же она чувствовала себя совершенно несчастной: у всех остальных девочек в классе были рукава с буфами. Она пришла к выводу, что жизнь без рукавов с буфами попросту лишена смысла.

– Ну, как тебе воскресная школа? – поинтересовалась Марилла, когда Энн вернулась домой. Венок уже завял, и Энн выбросила его по дороге, так что Марилла ещё несколько дней оставалась в счастливом неведении.

– Ужасно. Мне не понравилось.

– Энн Ширли! – укоризненно воскликнула Марилла.

Энн опустилась в кресло-качалку, тяжело вздохнула, поцеловала листик Красотки и помахала рукой цветущей фуксии.

– Они, наверное, заскучали без меня, – объяснила она. – А теперь о воскресной школе. Я вела себя хорошо, как вы и велели. Миссис Линд уже ушла, но я нашла дорогу сама. Вместе с другими девочками я вошла в церковь и села на край скамьи, у окна. Мистер Белл читал бесконечно долгую вступительную молитву. Хорошо, что я села у окна, иначе бы ужасно устала. Оно выходило прямо на Озеро Сверкающих Вод, так что я просто дала волю воображению.

– Надо было не в окно смотреть, а слушать мистера Белла.

– Но он ведь не ко мне обращался, – возразила Энн. – Он обращался к Богу, хотя ему самому, кажется, было не очень интересно. Наверное, он считает, что Бог слишком далеко и всё равно не слышит. Я и сама прочла маленькую молитву. Там над озером склоняется целый ряд белых берёз, и солнечные лучи так красиво пробивались сквозь них глубоко-глубоко в воду. Ах, Марилла, это был словно прекрасный сон! Меня охватил восторг, и я несколько раз прошептала: «Спасибо Тебе, Боже».

– Не вслух, я надеюсь? – тревожно спросила Марилла.

– Нет-нет, совсем тихонечко. Когда мистер Белл наконец закончил, меня отправили в класс мисс Роджерсон. Там было ещё девять девочек. У всех были рукава с буфами. Я пыталась представить, что у меня тоже, но не вышло. Почему так? Я ведь легко представляла их дома, когда была одна в комнате, но среди других девочек с настоящими буфами не смогла.

– В воскресной школе надо думать не о рукавах. Ты должна внимательно слушать урок. Я надеюсь, ты к нему хорошо подготовилась?

– Да! И я ответила на кучу вопросов. Мисс Роджерсон бесконечно их задавала. По-моему, это нечестно. Почему спрашивает только она? Я тоже хотела бы её о многом спросить, но постеснялась – мы явно не родственные души. Потом все девочки читали наизусть стихи. Мисс Роджерсон спросила, знаю ли я что-нибудь. Я сказала, что из Библии стихов не знаю, но могу прочесть «Пса у могилы хозяина» Лидии Сигурни из хрестоматии для третьего класса. Это не совсем религиозное произведение, но оно такое же грустное и унылое. Она сказала, что это не подойдёт, и велела выучить к следующему воскресенью девятнадцатый стих. Я прочла его после занятий. Он великолепен! Меня особенно потрясла одна строчка: «Ибо ярмо, тяготившее его, и жезл, поражавший его, и трость притеснителя его Ты сокрушишь, как в день Мадиама». Не знаю, что такое «ярмо» и что за «Мадиам», но это звучит так трагически! Вот бы следующее воскресенье поскорее наступило. Я каждый день буду репетировать. После воскресной школы я попросила мисс Роджерсон – потому что миссис Линд была слишком далеко – показать мне вашу скамью. Я очень старалась сидеть спокойно и не вертеться. Читали текст из третьей главы Откровения, второй и третий стихи. Какой же он длинный. Если бы я была пастором, то выбрала бы что-нибудь покороче да повеселее. Проповедь тоже тянулась бесконечно. Видимо, пастор решил, что она должна быть не менее долгой. Говорил он совсем не интересно. У него, похоже, не хватает воображения. Я его почти не слушала. Просто дала волю своим мыслям и думала обо всяких удивительных вещах.

Марилла растерянно слушала этот рассказ, осознавая, что подобные слова следует строго осудить, но не могла отрицать очевидное: то, что говорила Энн, – в особенности о проповедях пастора и молитвах мистера Белла, – была чистая правда. Эти мысли годами тайно жили в глубине её души и теперь вдруг прозвучали из уст этого болтливого, всеми покинутого ребёнка.