В тот вечер Марилла не рассказала Мэттью о случившемся, но когда на следующее утро Энн продолжила упрямиться, пришлось объяснить её отсутствие за завтраком. Марилла приложила все возможные усилия, чтобы подчеркнуть всю чудовищность поведения Энн.

– Ну и хорошо, что Рэйчел Линд поставили на место. Эта старая сплетница вечно суёт нос не в своё дело, – был утешительный ответ Мэттью.

– Мэттью, ты меня удивляешь. Ты ведь знаешь, что Энн повела себя отвратительно, и всё равно за неё заступаешься! Уж не считаешь ли ты, что вообще не стоило её наказывать?!

– Ну, хм… не то чтобы не стоило… ну, то есть… – замялся Мэттью. – Думаю, немного-то наказать её стоит. Но только не будь с ней слишком строгой. Не забывай, что её никогда не учили, как себя вести. Ты ведь… ты ведь её покормишь, да?

– Когда это я исправляла людей голодом?! – возмущённо воскликнула Марилла. – Без еды она не останется, я сама ей всё отнесу. Но пока она не извинится перед Рэйчел – из комнаты не выйдет. И не спорь со мной.

Завтрак, обед и ужин прошли в тишине – Энн продолжала упрямиться. Каждый раз Марилла относила наверх тяжёлый от еды поднос и каждый раз забирала его, казалось, нетронутым. Увидев полный поднос и после ужина, Мэттью забеспокоился: поела ли Энн сегодня хоть что-то?

Когда Марилла пошла за коровами на дальнее пастбище, Мэттью, который зорко за ней наблюдал, делая вид, что чем-то занят в сарае, с видом грабителя проскользнул в дом и тихонько поднялся наверх. Обычно он обитал только в кухне да в своей спальне, изредка робко осмеливаясь зайти в зал или гостиную, когда на чай приходил пастор. Но вот на второй этаж он в последний раз поднимался, когда помогал Марилле оклеивать гостевую комнату, другими словами, года четыре назад.

Мэттью на цыпочках прошёл по коридору и замер на несколько минут у двери восточного мезонина. Наконец собравшись с духом, он легонько постучал и заглянул в комнату.

Энн сидела на жёлтом стуле у окна, печально вглядываясь в сад. Она казалась такой маленькой и несчастной, что у Мэттью сжалось сердце. Он бесшумно прикрыл дверь и на цыпочках подошёл к ней.

– Энн, – прошептал он, словно боялся, что их услышат, – ну как ты, Энн?

Энн вяло улыбнулась.

– Неплохо. Я много фантазирую – это помогает скоротать время. Конечно, здесь довольно одиноко. Но, видимо, придётся привыкнуть.

Энн вновь улыбнулась, мужественно готовясь к долгим годам одиночного заключения.

Мэттью вспомнил, что ему нужно скорее сказать то, зачем он пришёл, пока не вернулась Марилла.

– Энн, не лучше ли сделать, что требуется, и покончить со всем этим? – зашептал он. – Всё равно придётся, Марилла ведь очень упрямая женщина, просто ужасно упрямая. Лучше покончить со всем поскорее и забыть.

– Вы имеете в виду извиниться перед миссис Линд?

– Да-да, извиниться, именно так, – горячо закивал Мэттью. – Так сказать, всё уладить. Это я и имел в виду.

– Пожалуй, я бы могла сделать это ради вас, – задумалась Энн. – Я даже не совру, если скажу ей, что раскаиваюсь. Сегодня я и правда раскаиваюсь. Хотя вчера вечером и даже ночью я была просто в бешенстве. Я трижды просыпалась, и каждый раз меня переполняла ярость. Но к утру всё прошло. Гнева как не бывало, осталась только какая-то пустота. Мне стало ужасно стыдно. Но пойти к миссис Линд… Это казалось таким унизительным. Я решила, что лучше останусь здесь взаперти навеки. Но… ради вас… если вы действительно этого хотите…

– Ну конечно хочу. Без тебя внизу ужасно одиноко. Просто уладь всё. Будь умницей.

– Хорошо, – покорно согласилась Энн. – Когда Марилла вернётся, я скажу ей, что раскаялась.

– Ну вот и правильно, вот и правильно. Только не говори Марилле, что я с тобой разговаривал. Она подумает, что я сую свой нос, а я обещал этого не делать.

– Этот секрет из меня и клещами не вытянут! – торжественно поклялась Энн. – А как вообще можно что-то из человека вытянуть клещами?

Но Мэттью уже скрылся, напуганный собственным успехом. Он поспешно убежал в самый дальний конец конского пастбища, чтобы Марилла ни в чём его не заподозрила. А та по возвращении была приятно удивлена, услышав жалобное «Марилла» со второго этажа.

– Что такое? – спросила она из прихожей.

– Мне жаль, что я вышла из себя и наговорила миссис Линд грубостей, и я бы хотела перед ней извиниться.

– Хорошо, – сухо ответила Марилла, ничем не выдавая своего облегчения. Она уже голову сломала над тем, что же предпринять, если Энн не сдастся. – Подою коров и отведу тебя.

И вот после дойки они отправились к миссис Линд: Марилла – с гордо поднятой головой и торжествующая, а Энн – понурая и удручённая. Однако на полпути она, словно по волшебству, преобразилась. Вскинув голову и устремив взгляд на закатное небо, Энн легко зашагала вперёд, полная сдержанного воодушевления. Марилла отметила эту перемену с неодобрением. Разве такая радостная девочка похожа на раскаявшуюся грешницу, которую можно представить оскорблённой соседке?

– Энн, о чём ты думаешь? – резко спросила она.

– Придумываю, что сказать миссис Линд, – мечтательно ответила Энн.

Ответ, казалось бы, правильный. Однако Мариллу никак не покидало ощущение, что что-то в её затее пошло не так. Наказанному ребёнку вовсе не полагалось сиять от счастья.

Энн сияла от счастья ровно до тех пор, пока они не предстали перед миссис Линд, занятой у окна вязанием. Счастье тут же исчезло, уступив место скорбному раскаянию. Без предисловий Энн рухнула на колени перед изумлённой миссис Линд и протянула к ней руки в мольбе:

– Ах, миссис Линд, умоляю, простите меня! – начала она дрожащим голосом. – Никакие слова не смогут выразить моего раскаяния! Прошу, просто представьте его. Я так ужасно себя с вами повела и навлекла позор на моих дорогих друзей, Мэттью и Мариллу, которые позволили мне остаться в Зелёных Мезонинах, хоть я и не мальчик. Я ужасно порочная и неблагодарная девочка, и я заслуживаю, чтобы меня наказали и навсегда изгнали из порядочного общества. Как дурно с моей стороны было поддаться гневу из-за того, что вы сказали правду! Да, да, это правда, каждое ваше слово. Я рыжая, и веснушчатая, и тощая, и уродливая. То, что я вам сказала, тоже правда, но мне не следовало этого говорить. Ах, миссис Линд, прошу вас, пожалуйста, простите меня! Если вы откажетесь, то я буду мучиться всю жизнь! Я уверена, что вы бы не поступили так с бедной сироткой, даже если у неё скверный характер. Прошу, миссис Линд, скажите, вы простите меня?

Энн, сложив руки и склонив голову, замерла в ожидании приговора.

Не могло быть никаких сомнений в её искренности – она слышалась в каждом слове. И Марилла, и миссис Линд в этом были уверены. Однако Марилла с разочарованием осознала: на самом деле Энн наслаждается этим унижением и упивается своим самоистязанием. Что же стало с тем благотворным наказанием, за которое Марилла так себя хвалила? Энн превратила его в некое подобие удовольствия.

Простодушная миссис Линд, не обременённая особой проницательностью, этого не заметила. Хоть она и любила раздавать непрошеные советы, но по природе была женщиной доброй, а потому, увидев, что Энн принесла самые искренние извинения, тут же забыла обо всех обидах.

– Полно, полно, деточка, вставай, – радушно сказала она. – Конечно, я тебя прощаю. Пожалуй, и я была с тобой слишком сурова. Но уж такой я человек – говорю, что думаю. Не принимай близко к сердцу, вот что. Нельзя отрицать, что волосы у тебя и вправду рыжие, но знала я одну девочку – мы вместе в школу ходили, – так вот у неё в детстве волосы были такие же ярко-рыжие, а с возрастом потемнели до благородного каштанового цвета. Я бы ничуть не удивилась, если бы и твои волосы так потемнели.

– Ах, миссис Линд! – воскликнула Энн, вскакивая на ноги. – Вы подарили мне надежду. Я буду вечно считать вас своей благодетельницей. Я перенесла бы любые невзгоды, только бы мои волосы стали благородного каштанового цвета. С каштановыми волосами быть добродетельной куда проще, согласитесь? А теперь можно я пойду в ваш сад и посижу на скамейке под яблонями, пока вы с Мариллой беседуете? Там гораздо больше простора для воображения.

– Ну конечно, деточка, беги, беги. Можешь собрать себе белых нарциссов, они вот в том углу растут.

Как только Энн вышла, миссис Линд бодро поднялась, чтобы зажечь лампу.

– Ну и чуднáя же она. Садись лучше на этот стул, Марилла, он поудобнее. Тот я для мальчишки-работника оставила. Да, чуднáя, но всё-таки есть в ней что-то обаятельное. Я уже не так удивлена, что вы с Мэттью решили её оставить, и не так за вас боюсь. Может, из неё и выйдет толк. Конечно, выражается она своеобразно – слишком уж… ну, горячо. Но, полагаю, теперь, в приличном обществе, это пройдёт. Характер у неё, конечно, вспыльчивый, но и в этом есть утешение: ребёнок, который быстро вспыхивает и быстро остывает, вряд ли будет хитрить и лгать. Упаси нас Боже от хитрых детей, скажу я вам. В общем, Марилла, она мне даже нравится.

Когда пришло время идти домой, Энн вышла к Марилле из душистых сумерек сада с букетом белых нарциссов.

– Хорошо я извинилась, правда же? – с гордостью спросила она по пути. – Я решила, что раз уж извиняться, то надо сделать это как следует.

– Да, извинилась ты как следует, – ответила Марилла.

К собственному смущению, она осознала, что при одном только воспоминании об этом ей хочется смеяться. Её терзало чувство, будто стоит отчитать Энн за такое умелое извинение, но ведь это же было бы просто нелепо! Ради собственного спокойствия она строго сказала:

– Надеюсь, больше тебе так извиняться не придётся. Постарайся отныне держать себя в руках.

– Это было бы легко, если бы люди не дразнили меня из-за внешности, – вздохнула Энн. – По другим поводам я не сержусь, но я ужасно устала от насмешек из-за моих волос. Я из-за такого прямо вскипаю. Как вы думаете, мои волосы и правда станут благородного каштанового цвета, когда я вырасту?

– Энн, тебе следует меньше думать о своей внешности. Боюсь, ты очень тщеславная девочка.

– Как я могу быть тщеславной, если знаю, что я невзрачная? – возразила Энн. – Я люблю всё красивое и терпеть не могу видеть в зеркале совсем не красивое отражение. Мне от этого становится так грустно, словно я смотрю на что-то уродливое. Мне такие вещи всегда очень жалко.

– Людей судят не по внешности, а по делам.

– Мне столько раз это говорили, но я сомневаюсь, – скептически заметила Энн, вдыхая аромат нарциссов. – Ах, как же прекрасны эти цветы! Как мило, что миссис Линд позволила мне их взять. Теперь я не держу на неё зла. Какое же это блаженное чувство – извиниться и получить прощение, правда? Как ослепительны сегодня звёзды. Если бы вы могли жить на звезде, то какую бы выбрали? Я – вон ту, большую, яркую, вон там, над тёмным холмом.

– Энн, помолчи уже, – сказала Марилла, совершенно измотанная попытками уследить за ходом мыслей Энн.

Почти всю дорогу Энн молчала. Когда они свернули на дорожку к дому, навстречу им подул лёгкий беззаботный ветерок, напоённый пряным ароматом молодых папоротников, серебрящихся от росы. Вдали, среди теней, сквозь деревья проглядывал весёлый огонёк, горящий на кухне. Энн вдруг подошла к Марилле поближе и вложила свою ручку в её мозолистую ладонь.

– Как же прекрасно идти домой и знать, что это действительно дом, – проговорила она. – Я уже полюбила Зелёные Мезонины, хотя раньше никогда не любила ни одного места. Нигде я не чувствовала себя как дома. Ах, Марилла, я так счастлива! Мне бы сейчас даже помолиться было нетрудно.

Что-то тёплое и приятное наполнило сердце Мариллы от прикосновения этой худенькой детской ладошки – быть может, материнское чувство, которого ей так и не довелось испытать. Эта непривычная нежность смутила её. Она поспешила вернуть себе душевное равновесие, прибегнув к нравоучению:

– Веди себя хорошо и всегда будешь счастлива. А молитву читать никогда не должно быть трудно.

– Читать молитву и молиться – это ведь разные вещи, – задумчиво заметила Энн. – Я сейчас представлю, что я ветер, который гуляет в вершинах вон тех деревьев. Когда я устану от деревьев, то нежно подую на папоротники, а потом полечу в сад миссис Линд и заставлю цветы танцевать… а потом одним стремительным порывом пронесусь над клеверным полем и промчусь над Озером Сверкающих Вод, вздымая искрящиеся волны. Ах, какой простор для воображения даёт ветер! Я пока что молча пофантазирую.

– Слава небесам, – с искренним облегчением выдохнула Марилла.