Она была так поглощена своими мыслями, что появление у подножия лестницы молодого человека, явно кого-то ожидающего, застало её врасплох.

– Лорд Ричард! – воскликнула она почти с тем же удивлением, как при первой встрече, когда увидела его в грязной рабочей робе на станции Саратога. С тех пор ей по необходимости то и дело приходилось сталкиваться с ним – как у Сент-Джорджей, так и у миссис Клоссон, но если он явно и не избегал её, то и не искал встреч, за что она была ему благодарна. Глава, связанная с лордом Ричардом, была закрыта, и она не желала её вновь открывать. Она заплатила за неё несколькими мгновениями страха и радости и одной ночью мучительных слёз; но, быть может, её итальянская кровь уберегла её от того, чтобы тогда или позже рассматривать это как моральную проблему. В её насыщенной жизни не было места для угасших любовных историй – да и, собственно, можно ли назвать «любовью» подобные мимолетные увлечения? Она отнеслась к этому как к свершившемуся факту, приняв как данность и отложив в долгий ящик. Если бы ей суждено было узнать всепоглощающее горе, то оно должно было быть вызвано чем-то, что затрагивает душу.

Лорд Ричард неловко стоял перед ней. Он всегда был либо угрюмым, либо чересчур развязным, и она надеялась, что сейчас он не будет развязным. Но, возможно, с тех пор жизнь его изменила…

– Я видел, как вы только что поднимались наверх, – и я ждал.

– Вы ждали? Меня?

– Да, – пробормотал он ещё более неловко.

«Надо ли мне с ним разговаривать?» – подумала мисс Тествэлли. Она не могла представить, что ему нужно, но опыт подсказывал, что это почти наверняка будет что-то неприятное. Однако она не из тех, кто избегает проблем, и, возможно, он просто хочет занять денег. Много дать она ему, конечно, не могла… но если дело только в этом, тем лучше.

– Мы можем пройти туда, полагаю, – сказала она, указывая на дверь в общую гостиную. Она приподняла портьеру и, найдя комнату пустой, направилась к массивному дивану из палисандра. Лорд Ричард неуклюже поплёлся за ней и сел по другую сторону стола, стоящего напротив дивана.

– Вам лучше поторопиться – здесь всегда бывают люди, принимающие посетителей.

Молодой человек, получив такое предостережение, всё ещё молчал. Он сидел в кресле боком, словно стараясь не смотреть на мисс Тествэлли. Хмурый взгляд, прядь тусклых волос опустилась ещё ниже на его лоб, и он нервно теребил тусклые усы.

– Ну? – спросила мисс Тествэлли.

– Я… Послушайте. Я не умею объяснять… никогда не умел… но вы всегда были моим другом…

– И я не хочу, чтобы это изменилось.

Его брови немного разгладились.

– Я никогда не знал, как это сказать…

– Что сказать?

– Я… ну… мистер Клоссон вчера спросил меня, есть ли какая-либо причина, по которой я не должен жениться на Кончите.

Он всё ещё избегал её взгляда, но она решительно смотрела ему в лицо.

– Вы знаете, почему он это спросил?

– Ну, видите ли… из дома нет никаких известий. Я полагаю, он ожидал, что отец напишет или даже отправит телеграмму. В этой стране, кажется, так много пользуются телеграфом, не правда ли?

Мисс Тествэлли задумалась.

– Как давно вы писали? Было ли достаточно времени для ответа? Вряд ли ваша семья будет телеграфировать.

Лорд Ричард выглядел смущённым, что, как она подозревала, означало, что его письмо не было отправлено так оперативно, как он убедил Клоссонов.

Одна лишь нерасторопность могла и вовсе помешать ему отправить его.

– О да, я написал.

– И обо всём рассказали – я имею в виду о семье мисс Клоссон?

– Конечно, – буркнул он. – Я не очень-то силён в таких вещах, но я попросил Сантос-Диоса изложить всё это за меня.

– Тогда вы непременно получите ответ. Без сомнения, он уже в пути.

– Должен быть. Но мистер Клоссон всегда так чертовски торопится. В Америке все спешат. Он спросил меня, есть ли причина, по которой мои родные не напишут.

– Ну… и есть ли?

Лорд Ричард повернулся в кресле и взглянул на неё, неуверенно рассмеявшись.

– Теперь вы понимаете, к чему я веду?

– Нет, не понимаю. Если только вы не рассчитываете, что я успокою Клоссонов?

– Нет. Разве что им взбредёт в голову расспросить вас…

Она почувствовала лёгкий холодок тревоги. Расспросить её? О чём? Неужели он вообразил, что кто-нибудь в этот час, на этом дальнем краю света станет ворошить тот старый, несчастливый эпизод? Если это то, чего он боялся, это означало, что ей придётся начинать свою карьеру заново. Её бедным старикам с Денмарк-Хилл будет не на кого опереться, и никто на свете не поможет ей встать на ноги… Она сурово вскинула голову.

– Глупости, лорд Ричард, говорите прямо.

– Ну, дело в том, что я знаю: моя мать выболтала вам всю эту глупую историю, прежде чем я уехал из Оллфрайерса… я имею в виду, насчёт чека, – пробормотал он еле слышно.

Мисс Тествэлли внезапно почувствовала, что её сердце забилось ровно от резкого прилива облегчения, которое она сейчас испытала. Всё её будущее на мгновение повисло на волоске. А он, в конце концов, думал только о чеке. Теперь ей было всё равно, что произойдёт! Она вдруг поняла, что у неё есть перед ним преимущество, и прежний страх наполнил её решимостью воспользоваться случаем.

– Да, ваша мать, как вы сказали, кое-что мне выболтала…

Молодой человек сидел, облокотившись на стол, подперев подбородок сцепленными руками. Она знала, чего он ждёт, – но она заставила его ждать.

– Я был глупым юнцом, я не до конца понимал, что делаю… Мой отец был чертовски суров ко мне, знаете ли.

– Полагаю, так и было, – ответила мисс Тествэлли.

Лорд Ричард поднял голову и посмотрел на неё. Он редко улыбался, но, когда это случалось, его лицо прояснялось и становилось почти мальчишески открытым, словно с него спадала маска.

– Вы – молодец, Лора, вы всегда такой были.

– Мы здесь не для того, чтобы обсуждать мои достоинства, лорд Ричард. Более того, вы, кажется, сомневались в них мгновение назад.

Он уставился на неё, и она вспомнила, что тонкости всегда были ему непонятны.

– Вы решили, зная о доверии ко мне вашей матери, что я могу предать его. Так ли это?

Его смущённый взгляд вновь вернулся.

– Я… Вы так суровы ко мне…

– Я не хочу быть с вами суровой. Но раз вы заподозрили, что я могу выдать ваши секреты, вы должны извинить меня за то, что я подозреваю вас…

– Меня? В чём?

Мисс Тествэлли молчала. Сотня мыслей пронеслась у неё в голове – как серьёзные, так и пустяковые. Так было с ней всегда, и она никак не могла понять, почему жизнь устроена иначе, если незначительные мелочи и серьёзные тревоги так часто сплетаются воедино, омрачая путь своими тенями.

В возрасте Нэн Сент-Джордж мисс Тествэлли, хотя уже обременённая заботами и обязанностями средних лет, так же как Нэн, всей душой мечтала надеть белое тюлевое платье и получить приглашение на бал. Её никогда не приглашали на бал, она никогда не носила белое тюлевое платье; и теперь, почти в сорок лет, израненная трудностями и разочарованиями, она всё ещё чувствовала ту давнюю боль, всё ещё гадала, что в жизни следует считать пустяком, а что – серьёзным событием. Она снова взглянула на лорда Ричарда.

– Что ж, – сказала она, – у меня есть только одно условие.

Он прочистил горло.

– Э-э, да?

– Лорд Ричард, вы искренне и по-настоящему любите Кончиту?

Бледное лицо молодого человека залилось краской до корней волос, и даже его веснушчатые руки с короткими пальцами порозовели.

– Люблю ли я её? – пробормотал он. – Я… я никогда не встречал девушки, которая могла бы с ней сравниться…

В этой фразе было что-то странно знакомое, и она подумала, что молодой человек, похоже, так и не обновил свой лексикон. Мисс Тествэлли едва заметно улыбнулась.

– Кончита весьма очаровательна, – продолжила она. – Я бы ни за что на свете не допустила, чтобы то, что я могла бы предотвратить, угрожало её счастью.

Румянец лорда Ричарда сменился внезапной бледностью.

– Я… я клянусь вам, я скорее застрелюсь, чем позволю хоть волоску упасть с её головы.

Мисс Тествэлли снова замолчала. Лорд Ричард неспокойно заёрзал в кресле, и она увидела, что он пытается понять её слова.

Она встала и накинула на плечи свой старый, расшитый бисером доломан.

– Я склонна вам верить, лорд Ричард, – резко сказала она. – Надеюсь, я не ошибаюсь.

– Ошибаетесь? Да боже вас упаси, Лора. – Он протянул свою грубую руку. – Я никогда не забуду… никогда.

– Никогда не забывайте своего обещания насчёт Кончиты. Это всё, о чём я прошу.

Она направилась к двери, и он медленно и неуклюже двинулся за ней. На пороге она обернулась к нему.

– Нет, это не всё… есть ещё кое-что.

Его лицо снова помрачнело, и её тронул его испуганный взгляд. Какой же он всё-таки бестолковый мальчишка! Возможно, отец был слишком суров к нему.

– То, о чём я собираюсь попросить, – пустяк… но в таком возрасте ничто не пустяк… Лорд Ричард, я буду поддерживать вас во всём, если вы сумеете добиться того, чтобы подружки невесты мисс Клоссон были приглашены на бал-ассамблею на следующей неделе.

Он посмотрел на неё в недоумении.

– Бал-ассамблея?

– Да. Вы приглашены, я знаю, и ваша невеста. В Нью-Йорке это считается огромной честью – почти (она улыбнулась) как приглашение ко двору в Англии.

– О, полноте, – прервал он. – Нет здесь никакого двора.

– Нет, но это наиболее близкое его подобие. А мои воспитанницы Сент-Джорджи и их подруги Элмсворты не слишком известны в светском кругу, который организует балы-ассамблеи. Разумеется, пригласить всех их невозможно, да и Нэн слишком юна для балов. Но Вирджинию Сент-Джордж и Лиззи Элмсворт нельзя оставлять без приглашения. Такие вещи жестоко ранят молодых девушек. Они только что помогали Кончите приводить в порядок её платье, зная при этом, что сами не пойдут на бал. Я нашла это очень милым с их стороны…

Лорд Ричард стоял перед ней в замешательстве.

– Мне ужасно жаль. Им, конечно, тяжело. Я совершенно забыл про этот бал. Но разве их родители не могут?..

– Боюсь, их родители – основное препятствие.

Он опустил озадаченный взгляд, но его, наконец, осенило.

– А, понял. Они не из того круга? В Штатах, похоже, очень много внимания уделяют этим кругам, не так ли?

– Невероятно много. Но так как вас пригласили… через миссис Пармор, насколько я понимаю… и мистера Сантос-Диоса тоже, вы двое совместными усилиями уж точно сможете добыть приглашения для Вирджинии и Лиззи. Вы можете рассчитывать на меня, лорд Ричард, а я буду рассчитывать на вас. Я ведь никогда раньше не просила вас об одолжении, не так ли?

– О, но я же говорю – я, конечно, на всё готов. Но как, чёрт возьми, я могу это сделать, будучи здесь чужаком?

– Именно потому, что вы чужак, – потому, что вы лорд Ричард Марабл. Я полагаю, вам достаточно попросить одну из патронесс. Или этот находчивый малый Сантос-Диос поможет вам, как он помогал с вашей корреспонденцией.

Лорд Ричард покраснел.

– В любом случае, – продолжила мисс Тествэлли, – я не хочу знать, как вы это сделаете, и, разумеется, вы не должны говорить, что это моя идея. Любое упоминание об этом всё испортит. Но вы должны достать эти приглашения, лорд Ричард.

Она на секунду задержала его своим быстрым, решительным взглядом, лишь слегка коснулась его руки и вышла из комнаты.

Нью-Йоркское общество семидесятых годов было средоточием юных красавиц, и миссис Пармор с миссис Эглингтон могли бы сказать любому приезжему из Старого Света, что на балу-ассамблее он увидит лица, способные затмить всех придворных красавиц Европы. Время от времени ходили слухи, что других девушек, даже превосходящих стандарты бала-ассамблеи, замечали в Опере (в свободные вечера, когда светские дамы сдавали или отдавали даром свои ложи, или на таких разнообразных ежегодных мероприятиях, как Благотворительный бал, бал Седьмого полка и так далее).

А в последнее время, в частности, обсуждали некую мисс Клоссон, дочь или падчерицу некоего мистера Клоссона, который был то ли биржевым маклером, то ли директором железной дороги – а может, кофейным плантатором в Южной Америке? Сведений о мистере Клоссоне было немного, и они были расплывчаты, но он обладал определённой известностью на Уолл-стрит и на модных ипподромах, а теперь приобрёл популярность в газетах благодаря помолвке своей дочери (или падчерицы) с лордом Ричардом Мараблом, младшим сыном маркиза Брайтлингси (нет, дорогая моя, произносить это нужно как Бриттлси).

Некоторые молодые люди из высшего общества встречались с мисс Клоссон и отзывались о её внешности благосклонно, даже восторженно; но, впрочем, молодых людей всегда привлекают новизна и некий оттенок, скажем так, вольности или чего-то, слегка выходящего за рамки приличий.

Дамы ассамблеи сомневались, что какая-то мисс Клоссон сможет состязаться в красоте с мисс Алидой Пармор, мисс Джулией Вандеркамп или, среди замужних дам, с блистательной миссис Казимир Дюлак или миссис Фред Олстон, урождённой ван дер Люйден. Они не боялись, собираясь на сияющем паркете бального зала «Дельмонико»[23], какого-либо вызова превосходству этих красавиц.

Тем не менее прибытие мисс Клоссон ожидалось с неким любопытством.

Миссис Пармор проявила большую изобретательность в вопросе приглашения. Невозможно было позвать лорда Ричарда без его невесты, так как их свадьба должна была состояться на следующей неделе, и дамы горели желанием показать отпрыску британской знати, что представляет собой Нью-Йоркская ассамблея. Но пригласить родителей Клоссон было явно невозможно. Никто не знал, кто они такие и откуда (кроме смутного тропического прошлого), а о миссис Клоссон говорили, что она divorcée и целыми днями лежит в постели, куря огромные сигары. Однако миссис Пармор, бывшая гувернантка дочери которой теперь работала в семье, знакомой с Клоссонами, узнала, что у тех есть пасынок, умненький парнишка с испанской фамилией, который был большим другом лорда Ричарда и должен был стать его шафером, и, конечно, пригласить мисс Клоссон с её родным братом было вполне уместно. Некоторые из самых консервативных покровительниц действительно колебались и спрашивали, к каким дальнейшим уступкам это может привести, но партия миссис Пармор победила, и велика была их награда, ибо в последний момент миссис Пармор преподнесла сюрприз: сёстры лорда Ричарда, леди Ульрика и леди Гонория, неожиданно прибыли на свадьбу брата и изъявили желание – что могло быть приятнее? – сопровождать его на бал.

Их появление на мгновение затмило мисс Клоссон, однако (по крайней мере, так потом говорили некоторые молодые люди) каждая из трёх девушек подчеркивала прелесть остальных. Они дополняли друг друга в своей грации, каждая словно была специально создана Провидением и украшена парикмахером и модисткой, чтобы стать частью этого бесподобного трио. Так что их появление было зрелищем, надолго запомнившимся не только молодым людям, обступившим их, чтобы представиться, но и пожилым джентльменам, которые наблюдали за ними издали критическими взглядами, полными воспоминаний. Патронессы, чьи собственные дочери на мгновение рисковали оказаться в тени, разрывались между опасениями и восхищением; но, в конце концов, эти прекрасные англичанки, одна столь ослепительно светловолосая, другая – столь темноволосая и яркая, которые обрамляли мисс Клоссон своей контрастной красотой, были лишь временными гостьями, а сама мисс Клоссон вскоре должна была присоединиться к ним в Англии и однажды, будучи невесткой маркиза, могла бы с благодарностью вспомнить, что Нью-Йорк дал ей своё светское признание. Подобные расчёты, однако, не волновали танцоров. Они обрели трёх новых красавиц для вальса, и как же они вальсировали! Вряд ли кто-то из тех, кто танцевал с леди Марабл, мог счесть правдоподобным слух о том, что лондонские танцы значительно уступают нью-йоркским стандартам.

Высокая блондинка – была ли это леди Гонория? – двигалась, пожалуй, изящнее, но леди Ульрика под стать её броской внешности была проворна, как цыганка, и хотя Кончита Клоссон так же хорошо танцевала польку и вальс, как и англичанки, те превосходили её в скользящем изяществе кадрили, которую, как было замечено, они исполняли с таким удовольствием, с таким невинным упоением, что едва ли сказали своим партнёрам что-то кроме улыбающегося «да», смеющегося «нет» и краснеющего «спасибо». За ужином они были так же очаровательны, как и на паркете, и так же заметно молчаливы. Нигде в большом обеденном зале, за украшенными цветами столами разговор не был оживлённее, смех не был громче (смеялись чуть громковато, пожалуй? – но это была вина молодых людей), чем в том углу, где три девушки, окружённые плотным кольцом поклонников, наслаждались шампанским и супом из черепахи. Как впоследствии миссис Эглингтон заметила с явной горечью миссис Пармор, утверждение о том, что английские девушки не умеют поддерживать беседу, должно быть, верно, но их молчание говорило само за себя. Их глаза и улыбки были так красноречивы! Она надеялась, что это научит её собственных дочерей тому, что нет нужды трещать как сороки.

В предутренние часы той же ночи стук в дверь разбудил мисс Тествэлли от беспокойного сна. Она резко села и, зажигая свечу, увидела печальную фигурку в розовом халатике, украшенном лентами.

– Анабель, что с вами? Вы больны? – воскликнула она, ставя свечу рядом с молитвенником и двумя другими книгами, которые всегда лежали на её прикроватном столике.

– О, пожалуйста, не называйте меня Анабель! Я не могу уснуть, и мне так одиноко…

– Моя бедная Нэн! Подойдите и садитесь ко мне на кровать. Что случилось, детка? Вы совсем замёрзли!

Мисс Тествэлли, радуясь, что перед сном убрала волосы, накрученные на шпильки, под белый сетчатый шарф, села и завернула свою воспитанницу в одеяло.

– Я не замёрзла, мне просто одиноко. Мне так хотелось пойти на этот бал, – призналась Нэн, обнимая свою гувернантку.

– Ну, милая, когда придёт время, для вас будет много других балов.

– О, но будет ли? Я ни капельки не уверена, и Джинни тоже. Её пригласили только на этот, потому что лорд Ричард всё устроил. Я не знаю, как он это сделал, но, наверное, эти старые пугала из ассамблеи такие снобы…

– Анабель!

– О, перестаньте! Вы же сами знаете, что это так. Если бы они ими не были, разве они не пригласили бы Джинни и Лиззи давным-давно на все свои вечеринки?

– Я думаю, этот вопрос не должен нас беспокоить. Теперь, когда вашу сестру и Лиззи Элмсворт увидели в обществе, их наверняка снова пригласят, а когда придёт ваша очередь…

Внезапно она почувствовала, как крепкие юные руки ученицы откидывают её на подушки.

– Мисс Тествэлли! Как вы можете так говорить, если знаете, что их пригласили только…

Мисс Тествэлли, сурово выпрямившись, высвободилась из хватки Нэн.

– Анабель! Понятия не имею, как их пригласили, не могу представить, что вы имеете в виду. И я вас попрошу, не дерзите.

Нэн уставилась на неё на мгновение, а затем уткнулась лицом в подушки, разразившись безудержным смехом.

– Анабель! – повторила гувернантка ещё более сурово, но плечи Нэн продолжали сотрясаться от веселья.

– Дорогая, вы сказали, что разбудили меня, потому что вам было одиноко. Если вам просто нужна была компания для веселья, вам лучше вернуться к себе в кровать и подождать, пока сестра вернётся домой.

Нэн подняла на гувернантку раскаявшееся лицо.

– О, она придёт домой ещё нескоро. И я обещаю, что больше не буду смеяться. Просто это так забавно! Но позвольте мне побыть с вами ещё немного, пожалуйста! Почитайте мне что-нибудь, миленькая моя, почитайте мне стихи, хорошо?

Она юркнула под одеяло и, скрестив руки за головой, легла так, что её каштановые локоны рассыпались по подушке. Личико её снова стало грустным и мечтательным, а глаза были полны мольбы. Мисс Тествэлли протянула руку к сборнику «Древние и новые гимны». Но, немного помедлив, она положила его рядом с молитвенником и взяла вместо него книгу стихов, которая всегда сопровождала её в путешествиях.

– А теперь слушайте очень тихо, иначе я не буду читать.

Почти торжественно она начала:

Она склонилась к золотой Ограде в небесах. Вся глубина вечерних вод Была в её глазах; Три лилии в её руке, Семь звёзд на волосах[24].

Мисс Тествэлли читала медленно, нараспев, с богатым звучанием гласных и протяжным ударением на последнем слове последней строки, словно оно символизировало что-то важное и загадочное. Семь…

– Как прекрасно, – вздохнула Нэн. Она лежала, не шевелясь, глаза широко распахнуты, губы слегка приоткрыты.

Хитон свободный, и на нём Для литаний цвела Лишь роза белая, – её Мария ей дала.

– Мне бы такой наряд не очень понравился, а вам? Думаю, у него были ангельские рукава[25], если она была на небесах. Когда я пойду на свой первый бал, я хочу платье, которое хорошо сидит, и чтобы оно было из бледно-голубого бархата, расшитого по всей поверхности жемчужинами, как я видела…

– Дорогая, если вы хотите поговорить о бальных платьях, я бы посоветовала вам отправиться в швейную комнату и взять у горничной номер журнала мод, – ледяным тоном ответила мисс Тествэлли.

– Нет, нет! Я хочу послушать стихотворение – правда, хочу! Пожалуйста, прочитайте мне его, мисс Тествэлли. Видите, какая я хорошая.

Мисс Тествэлли возобновила чтение. Гармоничные слоги текли, обволакивая своими переливами нетерпеливую юную головку на подушке. Вскоре мисс Тествэлли отложила книгу в сторону и, сложив руки, продолжила своё напевное повествование:

Она чуть-чуть приподнялась Над дивною дугой, Всем тёплым телом прислонясь К ограде золотой…

Она сделала паузу, колеблясь перед следующей строкой, и сонный взгляд Нэн скользнул по её лицу.

– Как божественно! Но вы же знаете это наизусть?

– О да, я знаю это наизусть.

– Я никогда не слышала ничего столь прекрасного. Кто это написал?

– Мой кузен, Данте Габриэль.

– Ваш собственный кузен?

Глаза Нэн широко раскрылись.

– Да, дорогая. Слушайте:

И лилии в её руке Легли одна к другой… Как пёрышко за солнцем вслед Плыл месяц в глубине…

– Неужели вы хотите сказать, что он ваш родной кузен? Вы, должно быть, в него без памяти влюблены, мисс Тествэлли?

– Бедный Данте Габриэль! Моя дорогая, он вдовец, очень тучный и доставил всей семье немало хлопот.

Лицо Нэн помрачнело.

– Ох, вдовец? Какая жалость… Если бы у меня был кузен-поэт, я бы была без ума от него. И я бы покинула свой мраморный дворец, чтобы бежать с ним на греческие острова.

– А-а, и когда же вы собираетесь поселиться в мраморном дворце?

– Когда стану посольской дамой, конечно. Лорд Ричард говорит, что посольские дамы… О, дорогая, не останавливайтесь! Я так хочу дослушать… Правда, очень хочу.

Мисс Тествэлли возобновила свой напев, приглушая голос, потому что заметила, как веки Нэн постепенно смыкаются над её всё ещё вопрошающими глазами, пока наконец длинные ресницы не коснулись щёк. Мисс Тествэлли продолжала читать всё тише и тише, до самого конца; затем, задув свечу, она так тихо опустилась рядом с Нэн, что спящая даже не шелохнулась.

«Она могла бы быть моей собственной дочерью», – подумала гувернантка, устраивая своё худощавое тело для отдыха и слушая в темноте мирное дыхание Нэн. Сама мисс Тествэлли не сомкнула глаз. Она с некоторой тревогой размышляла над смыслом безудержного хихиканья своей воспитанницы.

Она была в восторге, что лорд Ричард сумел достать приглашения на бал для Вирджинии и Лиззи Элмсворт, но не могла понять, почему Нэн нашла это таким потешным. Вероятно, подумала она, дело в том, что приглашения были запрошены и получены тайком от миссис Сент-Джордж. Всё годилось для хихиканья, когда эта беззаботная компания собиралась вместе, и ничто не забавляло их больше, чем удачный розыгрыш миссис Сент-Джордж. В любом случае девушки провели свой вечер – и вечер этот, вероятно, был долгим, так как поздний ноябрьский рассвет уже остужал окна, когда мисс Тествэлли наконец услышала шаги Вирджинии на лестнице.

Лорд Ричард Марабл, как оказалось, недооценил интерес своей семьи к его предстоящей женитьбе. Несомненно, как и предполагала мисс Тествэлли, его объявление о событии дошло до них с опозданием, но за день до свадьбы пришла телеграмма. Она, однако, была адресована не лорду Ричарду или его невесте, а мисс Тествэлли, которая, открыв её, с удивлением (ибо она никогда прежде не получала телеграмм) прочитала в безмолвном недоумении:

ОНА ЧЁРНАЯ? ЕГО ВЗВОЛНОВАННАЯ МАТЬ СЕЛИНА БРАЙТЛИНГСИ

Гувернантка долго билась над разгадкой этой непонятной телеграммы, но наконец её осенило, она откинула голову на спинку стула и рассмеялась. Она поняла, что именно произошло. Хотя у противоположных стен библиотеки Оллфрайерса стояли два великолепных глобуса, земной и небесный, никто в доме, как известно, ими не пользовался, а географические познания леди Брайтлингси, даже по меркам её семьи, были общеизвестно весьма туманными. Она не понимала, зачем кому-то вообще могло понадобиться покидать Англию, и она представляла себе континент как сплошной туман, из которого неясно вырисовывались два места, Париж и Рим, в то время как всё Западное полушарие было для неё немногим яснее, чем для предшественников Колумба. Но мисс Тествэлли вспомнила, что на одной из стен салона Ван Дейка, где семья иногда собиралась после обеда, висел большой гобелен, яркий по цвету, роскошный и замысловатый по рисунку, на переднем плане которого была изображена статная молодая негритянка, окружённая румяными дикарями, попугаями и обезьянами. Она предлагала дары из тропических фруктов сидящему в расслабленной позе божеству. Мисс Тествэлли также вспомнила, что экономка, показывая этот гобелен посетителям в день, когда Оллфрайерс был открыт для публики, всегда называла его «Испанское побережье Америки» – и что могло быть естественнее, чем то, что бедная, сбитая с толку леди Брайтлингси связала сбивчивые объяснения своего сына с этой поучительной сценой? Мисс Тествэлли долго обдумывала свой ответ, а затем, забыв на сей раз дать «ответ гувернантки», отправила леди Брайтлингси следующую телеграмму:

НЕТ, НО ОНА ПРЕКРАСНА.