Как-то раз в июньский полдень 1875 года одна из самых больших лондонских карет остановилась перед одним из маленьких домиков в Мейфэр – самом маленьком в этом шикарном квартале, как всегда скромно уверяла его обитательница мисс Жаклин Марч.

Домик, сужающийся кверху, с двумя окнами, с выступающим балконом под полосатым навесом, недавно приобрел бледно-охристый цвет и был украшен гирляндами розовых гераней и ярко-синих лобелий. Карета же, представлявшая собой огромное старомодное ландо выцветшего жёлтого цвета, с внушительными гербами и соответствующих размеров кучерами и лакеями, не обнаруживала признаков недавнего ремонта; и дама, вышедшая из неё, была, подобно своему экипажу, крупной и довольно потрёпанной, хотя и, несомненно, величественной. Накрахмаленная горничная узнала и впустила её, сделав реверанс.

– Мисс Марч в гостиной, миледи, – сказала она.

Она провела гостью по узкой лестнице и объявила с порога:

– Мисс, к вам леди Брайтлингси.

Две дамы сидели в гостиной, оживлённо беседуя.

Одна из них, как смутно разглядела леди Брайтлингси, была невысокой и смуглой, с горящими чёрными глазами, которые, казалось, не сочетались с её платьем из жёсткого фиолетового поплина и старомодным, расшитым бисером доломаном.

Другая дама тоже была невысокой, но чрезвычайно светлокожей и элегантной, с натуральными белокурыми, тронутыми сединой локонами и нежным цветом лица. Она радушно поспешила навстречу вошедшей даме.

– Дорогая леди Брайтлингси! Какой чудесный сюрприз!.. Вы же не собираетесь нас покидать, Лора?

Было ясно, что тёмноволосая дама, к которой обратились как к Лоре, решила поступить ровно противоположно тому, что предложила хозяйка дома. Её рука в коричневой лайковой перчатке решительно сжала руку хозяйки, затем Лора отвесила поклон и, сделав кривоватый реверанс маркизе Брайтлингси, покинула комнату с лёгкостью и быстротой человека, давно освоившего искусство незаметного исчезновения. Леди Брайтлингси бросила рассеянный взгляд вслед удаляющейся фигуре:

– А кто это был, дорогая? Мне кажется, я её знаю…

Мисс Марч, в чьей скромно-сдержанной манере скрывалась нотка твёрдости, ответила не задумываясь:

– Старая знакомая, дорогая леди Брайтлингси, мисс Тествэлли. Она раньше была гувернанткой у младших дочерей герцогини в Тинтагеле.

Длинное бледное лицо леди Брайтлингси стало ещё более неопределённым.

– В Лонглендсе? О, конечно. Это я порекомендовала её Бланш Тинтагель… Тествэлли? Такая странная фамилия. Она работала у нас, вы знаете; она была с Гонорией и Ульрикой, до того как мадам Шампионне «завершила их образование».

– Да, я помню, вы хорошо о ней отзывались. Кажется, я впервые встретила её в Оллфрайерсе.

Леди Брайтлингси жалобно посмотрела на мисс Марч. Её лицо всегда приобретало жалобный вид, когда её просили напрячь свою и без того уставшую и переполненную память и втиснуть в неё ещё один факт, даже уже известный.

– О да… о да!

Мисс Марч, бросив бодрый взгляд на гостью и словно пытаясь оживить её угасшие силы, добавила:

– Жаль, что она не осталась. Вам, возможно, было бы интересно послушать про её опыт в Америке…

– В Америке? – Рассеянность леди Брайтлингси прорезал проблеск интереса. – Она была в Америке?

– В Штатах. На самом деле я думаю, она была гувернанткой у той новой красавицы, о которой сейчас много толкуют. Мисс Сент-Джордж, Вирджиния Сент-Джордж. Вы, возможно, о ней слышали?

Леди Брайтлингси выпрямилась и раздражённо сказала:

– Конечно, она была в Америке… и у каких-то там Сент-Джорджей. Как бы я иначе узнала, куда ей послать телеграмму?

– Вы послали телеграмму мисс Тествэлли?

– Когда мы узнали о помолвке моего сына Ричарда, я спросила Тествэлли, чернокожая ли эта особа, и получила такой странный ответ: «Нет, но она прекрасна». Такое непонятное выражение.

– Псалмы?.. – мягко предположила мисс Марч. – Песнь песней… «Возлюбленная моя черна, но прекрасна»? Но скажите, слышали ли вы о Вирджинии Сент-Джордж, той красавице?

Леди Брайтлингси вздохнула: от неё вновь требовалась вся её сосредоточенность.

– Я только и слышу, что об американцах. Дом моего сына всегда полон ими.

– О да, полагаю, что мисс Сент-Джордж – близкая подруга леди Ричард.

– Весьма вероятно. Она из того же штата? Из Бразилии?

Мисс Марч, будучи американкой, в молодости удивлялась подобным вопросам и даже немного возмущалась ими; однако долгие годы, проведённые в Англии, и желание чувствовать себя как дома на новой родине приучили её к таким географическим представлениям, как у леди Брайтлингси.

– Чуть севернее, я полагаю, – сказала она.

– А? Но в этих странах не придают значения расстояниям, не так ли? Эта молодая особа богата? – неожиданно спросила леди Брайтлингси. Мисс Марч задумалась, а затем решила сказать: – По словам мисс Тествэлли, Сент-Джорджи, похоже, живут в большой роскоши.

Леди Брайтлингси устало откинулась на спинку кресла.

– Это ничего не значит. Родня моей невестки тоже так живёт. Но этот человек так и не выплатил ей приданое. Её отчим, я имею в виду её отчима, – я никак не запомню их имена. Не понимаю, как они сами друг друга различают, словно стадо, без титулов или знаков отличия. Очень жаль, что Ричард не позаботился о брачном договоре; а теперь, не прошло и двух лет после их свадьбы, этот человек заявляет, что не может больше оплачивать содержание своей падчерицы. И я боюсь, молодые люди в больших долгах.

Мисс Марч глубоко вздохнула с сочувствием.

– Неурожай кофе, полагаю?

– Он так говорит. Но как можно это проверить? Как вы думаете, те другие люди одолжат им деньги?

Одним из многих преимуществ жизни в Лондоне мисс Марч считала то, что два-три раза в год её навещала подруга – леди Брайтлингси. В молодости мисс Марч постигла большая трагедия – горе, омрачившее все её дни. Это случилось с ней в Лондоне, и её американские друзья – а их было много – настоятельно советовали ей немедленно вернуться домой в Нью-Йорк. Должное чувство собственного достоинства, настаивали они, сделает невозможным её пребывание в обществе, где её так жестоко, так публично оскорбили. Мисс Марч слушала, колебалась и, в конце концов, осталась в Лондоне.

– Они просто не знают, – объяснила она одной американской подруге, тоже жившей там, – от чего просят меня отказаться.

И подруга вздохнула в знак согласия.

– Первые годы будут трудными, – мужественно продолжала мисс Марч, – но, думаю, в конце концов я не пожалею. И она была права. Сначала она была всего лишь бедной, хорошенькой маленькой американкой, которую бросил знатный дворянин; да, и отмена заказа свадебного платья долгое время оставалась одним из самых мучительных её воспоминаний.

Однако с той несчастной даты прошло более тридцати лет, и постепенно, по мере того, как люди узнавали, насколько она дружелюбна и отзывчива и в каком милом маленьком домике она живёт, она стала центром круга близких друзей и оракулом для заокеанских паломников, искавших доступа в высшее общество. Эти паломники узнали, что узкая входная дверь Джеки Марч ведёт прямо в лондонский свет, и многие уже проскользнули через неё. Мисс Марч была добросердечна и никогда не могла отказать другу в любезности, и если её услуги иногда вознаграждалась чеком или новым ковром в гостиную, или горжеткой из шиншиллы и муфтой, она не видела ничего плохого в таком способе поддерживать себя и свой дом в хорошем состоянии. «В конце концов, если мои друзья так добры, что приходят сюда, я хочу, чтобы и мой дом, и я сама, какими бы крошечными мы ни были, выглядели прилично», – думала она. Всё это пронеслось в деятельном уме мисс Марч, пока она сидела и слушала леди Брайтлингси.

Даже если бы дружба и склонила их к этому, она сомневалась, что семья Сент-Джордж сумеет выручить молодого Дика Марабла, но, возможно, были какие-то комбинации, договоренности – кто знает? Лора Тествэлли могла бы пролить свет на ситуацию. Мисс Марч никогда не отказывала друзьям напрямую.

– Дорогая леди Брайтлингси, я ужасно опечалена тем, что вы мне рассказываете.

– Да, это, конечно, очень некстати. И большое испытание для моего мужа. И, боюсь, бедный Дик ведёт себя не лучшим образом. В конце концов, как он говорит, его обманули.

Мисс Марч знала, что речь идёт о деньгах леди Ричард, а не о её морали, и снова вздохнула.

– Мистер Сент-Джордж когда-то был деловым партнёром мистера Клоссона, кажется. Эти люди обычно поддерживают друг друга. Но, конечно, у всех бывают свои взлёты и падения. Во всяком случае, я наведу справки…

– У них такие странные нравы, знаете ли, – продолжала леди Брайтлингси.

Ей никогда не приходило в голову, что мисс Марч была одной из «них», и мисс Марч пробормотала что-то сочувственное, поскольку эти новые люди казались ей такими же чужими, как и её гостье.

– Очень странные. И говорят они так быстро – я их не понимаю. Но, полагаю, к этому можно привыкнуть. Чего я не могу понять, так это их красоту – молодых девушек, я имею в виду. Они так суетливы – ни секунды не стоят на месте. И они не умеют держаться.

Она сделала паузу, чтобы добавить тише:

– Кажется, моя невестка танцует под какой-то странный инструмент – совсем как балерина. Надеюсь, её юбки не такие короткие. И поёт по-испански. А испанский всё ещё их родной язык?

Мисс Марч, отчаявшись объяснять леди Брайтлингси, что Бразилия не входит в число тринадцати первоначальных штатов, уклонилась от ответа:

– Вы должны помнить, что они не получили того светского воспитания, которое может дать только жизнь при дворе. Но некоторые из них, кажется, учатся очень быстро.

– О, я надеюсь, – воскликнула леди Брайтлингси, словно хватаясь за соломинку. Медленно она поднялась из угла дивана. Она была настолько высокой, что страусиные перья на её шляпке могли бы задеть потолок мисс Марч, если бы не свисали, а парили в воздухе. Мисс Марч часто задавалась вопросом, как её подруге удаётся сохранять такой величественный вид, когда всё на ней обвисало и болталось. «Ах, это их секрет», – подумала она и обрадовалась, что, по крайней мере, может распознать и восхититься этой чертой своих благородных английских друзей. Многие из её путешествующих соотечественников, казалось, не понимали или даже не замечали разницы. Именно они не могли понять, что она «находит» в своём маленьком лондонском домике и своей маленькой лондонской жизни. Леди Брайтлингси стояла посреди комнаты, неуверенно озираясь. Наконец она сказала:

– Мы уезжаем из города через две недели. Приезжайте позже к нам в Оллфрайерс, знаете ли.

Сердце мисс Марч затрепетало под её изящным чёрным атласным лифом. (Она часто носила чёрное, чтобы подчеркнуть свой всё ещё светлый цвет лица.) Она никак не могла сдержать волнения от приглашения в Оллфрайерс. В Лондоне она и не рассчитывала, что её позовут на обед; семья Брайтлингси всегда проводила в городе короткий сезон, и им приходилось приглашать очень много важных персон.

К тому же быть приглашённой погостить в усадьбе en famille[26] было гораздо более лестно – более интимно. Мисс Марч почувствовала, как краска заливает её лицо до корней светлых кудрей.

– Это так мило с вашей стороны, дорогая леди Брайтлингси. Конечно, вы знаете, мне ничего не хотелось бы больше. Я нигде не бываю так счастлива, как в Оллфрайерсе.

Леди Брайтлингси безрадостно рассмеялась.

– Вы совсем не похожи на мою невестку. Она говорит, что скорее провела бы месяц в семейном склепе. Собственно, она бы вообще не была с нами, если бы им не пришлось сдать свой дом на сезон.

Невнятный возглас ужаса вырвался у мисс Марч. Слова застряли в её горле. Эти ужасные новые американцы… сможет ли Лондон когда-нибудь их воспитать? В замешательстве она молча последовала за леди Брайтлингси к лестничной площадке. Там её гостья вдруг повернулась к ней.

– Как бы мне хотелось женить Сидауна, – сказала она. Это упоминание о наследнике семейства Брайтлингси стало очередным сюрпризом для мисс Марч.

– Но ведь в случае лорда Сидауна это будет проще простого, – предположила она с игривой улыбкой. Леди Брайтлингси не улыбнулась в ответ.

– Вы, полагаю, наверняка слышали о его постыдной связи с леди Чурт. Это, знаете ли, гораздо хуже, чем если бы она была падшей женщиной. Она обходится ему гораздо дороже, я имею в виду. Мы испробовали все средства… Но он и смотреть не хочет на достойных девушек… – Она замолчала, её тоскливые глаза умоляюще устремились к отзывчивому лицу мисс Марч. – И вот, в полном отчаянии я подумала, что, может быть, если эта подруга моей невестки богата, по-настоящему богата, стоило бы попробовать… В этих иностранках есть нечто такое, что, кажется, привлекает молодых людей.

Да, есть, и Джеки Марч это прекрасно знала. Её собственное обаяние было тоньше и сдержаннее, и в конце концов оно её подвело, но осознание того, что она когда-то обладала им, вызывало у неё чувство родства с этой новой плеядой захватчиц, хотя они и были чужими в обществе: дикарка, пленившая Дика Марабла, и её юные подруги, которые два года спустя приехали осмотреться на местности и приступить к своим собственным завоеваниям.

Мисс Марч, всегда стоявшая на своём наблюдательном посту, уже заметила и классифицировала их: безмятежно прекрасную Вирджинию Сент-Джордж, которую леди Брайтлингси присмотрела для лорда Сидауна, и её младшую сестру Нэн, пока ещё незначительную по сравнению с Вирджинией, но тоже весьма необычную и интересную, как заметила эта зоркая маленькая наблюдательница.

Это был небывалый род вторжения, и мисс Марч была обуреваема любопытством и неудержимой симпатией. В обществе леди Брайтлингси она, честно говоря, стыдилась этих бесцеремонных пришельцев, но, освободившись от тени пэрства, чувствовала таинственное родство с ними, горя желанием узнать больше об их планах и даже сыграть скрытую роль в этом приключении.

Мисс Тествэлли была её давней подругой, и её прибытие в Лондон с семьёй малоизвестных, но богатых американцев глубоко всколыхнуло светское любопытство мисс Марч. Она знала по опыту, что мисс Тествэлли никогда не допустит неосторожных откровений о своих нанимателях и уж тем более не предаст их доверия; но её проницательный взгляд и острый слух, должно быть, собрали на заокеанской почве немало того, что представляло бы живейший интерес для мисс Марч, и та горела желанием возобновить их разговор. До сих пор она знала лишь, что сёстры Сент-Джордж были красивы, а их родители богаты, но что светский Нью-Йорк их почему-то не принял. Ей предстояло узнать гораздо больше, в том числе намекнуть, если не раскрыть мисс Тествэлли странное откровение леди Брайтлингси.

Конечно, очень жаль, что их разговор был прерван леди Брайтлингси, однако мисс Марч ни за что на свете не пропустила бы её визит и, прежде всего, её неожиданный намёк на старшего сына. Годами мисс Марч носила на сердце тяжёлый груз дел семейства Мараблов, и это упоминание Сидауна так взволновало её, что она села на диван и прижала свои сморщенные ручки к тревожной груди. Сидаун женится на американке – какие новости можно сообщить Лоре Тествэлли! Мисс Марч встала и быстро направилась к миниатюрному письменному столу. Она поспешно написала своим красивым почерком записку, запечатала её серебристо-серым сургучом и позвала нарядную горничную. Затем мисс Марч вернулась в комнату. Она была заставлена столами, обитыми бархатом, на стенах висели причудливые полки, уставленные фотографиями в тяжёлых серебряных или кожаных рамках, увенчанных коронами, от баронских до герцогских, – одна даже королевская (она красовалась на почётном месте, отдельно, на камине). На большинстве этих фотографий были запечатлены молодые женщины или дамы средних лет с длинными шеями и спокойными надменными лицами, увенчанные диадемами или украшенные перьями, какие носят при дворе. «Селина Брайтлингси», «Бланш Тинтагель», «Эльфрида Марабл» – так они были подписаны крупным косым почерком. Почерк был одинаков, как и черты лиц, и только имена, казалось, отличали эти словно бы рельефные изображения. Но в углу, отдельно от других, задвинутая за лампу при появлении леди Брайтлингси, стояла фотография, подписанная: «Джеки от её подруги Идины Чурт», которую мисс Марч теперь достала и изучала с тайным интересом. Какие шансы у неискушённой американской красавицы против этой недостойной особы со вздёрнутым носом и дерзкой тёмной чёлкой? И всё же, посмотрев на портрет некоторое время, мисс Марч, ставя его обратно, лишь тихо сказала: «Бедная Идина».