Когда полковник Сент-Джордж купил дом на Мэдисон-авеню, ему казалось, что дом этот вполне способен удовлетворить амбиции любого подающего надежды миллионера. Тот факт, что он был построен и отделан одним из членов «шайки Твида»[21], потерпевшим крах раньше своих более знаменитых сообщников, был для полковника Сент-Джорджа убедительным доказательством того, что это подходящее место для жизни в богатстве и элегантности. Но в Нью-Йорке светские правила усваиваются быстро даже теми, кто вынужден постигать их, проникая в высшее общество окольными путями. И миссис Сент-Джордж уже выяснила, что на Мэдисон-авеню приличные люди не живут, что парадный холл должен был быть выкрашен в помпейский красный цвет и украшен трафаретным фризом, а не голыми купидончиками и колибри на небесно-голубом фоне, а о подвальном этаже и столовых в светском обществе и не слыхивали. Всё это она почерпнула почти сразу от Джинни и её школьных подруг; а когда она нанесла визит миссис Пармор, чтобы навести справки об английской гувернантке, вид дома Парморов, каким бы небольшим и простым он ни был, окончательно её смутил.

Но менять что-то было уже поздно. Полковник, равнодушный к таким мелочам, продолжал гордиться своим домом; даже когда Элмсворты, внезапно переехавшие из Бруклина, обосновались на Пятой авеню, он и не думал признавать свои ошибки и не чувствовал унижения от этого контраста. И всё же какую колоссальную разницу для дамы означало иметь возможность произнести «Пятая авеню», диктуя свой адрес в ювелирном магазине «Black, Starr & Frost» или у миссис Коннелли, известной модистки! В таких заведениях клиентов сразу же делили по разрядам, и «Мэдисон-авеню» в лучшем случае означала приличную посредственность.

Сначала миссис Сент-Джордж винила этот неудачный район в своей неспособности ввести дочерей в общество; однако после того, как Элмсворты переехали на Пятую авеню, она с удовлетворением отметила, что Лиззи и Мейбл приглашают на светские мероприятия не намного чаще, чем Вирджинию. Конечно, помехой был сам мистер Элмсворт; да и смех миссис Элмсворт тоже. Трудно – даже мучительно – было представить Элмсвортов, обедающих у Парморов или Эглингтонов. Но и Сент-Джорджи там тоже не обедали. И вопрос с посещением балов был почти таким же удручающим. Один молодой человек, с которым девушки познакомились в Саратоге, намекнул Вирджинии, что мог бы достать ей приглашение на первый бал-ассамблею; но миссис Сент-Джордж, когда её об этом спросили, негодующе отказалась, так как знала: в приличном обществе девушки не ходят на балы без родителей.

Эти абонементные балы стали для миссис Сент-Джордж особым источником горечи. Она не могла понять, почему её дочери исключены из мероприятий, на которые, казалось бы, можно было просто купить билет. Обо всех балах она узнавала от своей парикмахерши, знаменитой Кэти Вуд. Кэти делала причёски всем и невинно, но неотвратимо вонзала один за другим кинжалы в и без того тревожную грудь миссис Сент-Джордж, произнося: «Если вам с Джинни нужна моя помощь в следующую среду, на первом балу-ассамблее, то вам лучше сказать об этом заранее, потому что всё моё время уже расписано поминутно с трёх часов дня», или: «Если вас пригласят на премьеру в Оперу, я могла бы предложить новый шиньон с пышными локонами на левом плече», или, что ещё хуже: «Джинни, наверное, посещает вечерние танцы по четвергам, да? Дебютантки этой зимой будут часто носить венки из яблоневого цвета или розовых бутонов – а незабудки смотрелись бы прелестно с её глазами». Прелестно, что и говорить. Но если Вирджинию не пригласили и если миссис Сент-Джордж безуспешно пыталась добавить своё имя в список абонементных балов-ассамблей или получить ложу на премьеру в Оперу, что оставалось делать, кроме как равнодушно обронить: «О, я не знаю, будем ли мы здесь. Полковник подумывает отвезти нас во Флориду, если сможет вырваться», – прекрасно понимая, насколько парикмахерша верит этой отговорке, и также сознавая, что, говоря о мисс Эглингтон и мисс Пармор, Кэти не называла их по именам…

Миссис Сент-Джордж не понимала, почему её подвергли такому ужасному остракизму. Полковник был знаком со всеми – то есть со всеми джентльменами, которых встречал в городе или в своих клубах, а он состоял во многих клубах. Членские взносы приходилось платить всегда, даже когда мясник и бакалейщик требовали оплаты по счетам. Он часто приводил джентльменов домой обедать, угощал их лучшим шампанским и мадерой из своего погреба; они отвечали ему взаимностью, но никогда не включали миссис Сент-Джордж и Вирджинию в свои приглашения. Малым утешением стало лишь известие о том, что Джинни и Нэн приглашены быть подружками невесты Кончиты Клоссон. Миссис Сент-Джордж считала неестественным, что Клоссоны, люди новые в Нью-Йорке, всё ещё ютившиеся в отеле на Пятой авеню, выдают свою дочь замуж до того, как Вирджинию поведут к алтарю. А жених! – все знали, что он всего лишь младший сын, а в Англии даже в самых знатных аристократических семьях младшие сыновья мало чего стоили, если только не были достаточно умны, чтобы пробить себе дорогу, – амбиция, которая, кажется, никогда не волновала Дика Марабла. Более того, о нём ходили мрачные слухи, сведения о предупреждениях, конфиденциально передаваемые через британское посольство в Вашингтоне, и более откровенные истории, обсуждаемые в клубах. Тем не менее нельзя было изменить тот факт, что лорд Ричард Марабл был сыном маркиза Брайтлингси и что его мать была дочерью герцога – и кто знает, не завидовали ли втайне Эглингтоны и Парморы Клоссонам, хоть и благодарили небеса, что их дочери не подвергнутся подобному риску? К тому же это была возмутительная поспешность. Молодые люди познакомились в августе, а пожениться им предстояло уже в ноябре! В хорошем обществе помолвка обычно длилась по меньшей мере год; а в кругах Эглингтонов и Парморов даже этот срок считался признаком излишней спешки. Матроны Пятой авеню постановили: «Молодым людям нужно дать время, чтобы узнать друг друга». А миссис Пармор сказала мисс Тествэлли, когда та пришла нанести визит вежливости своей бывшей нанимательнице, что её дочь, на что она со своей стороны надеется, никогда не согласится на помолвку короче двух лет. «Но, полагаю, дорогая мисс Тествэлли, люди, с которыми вы сейчас, чужды светских традиций».

У мисс Тествэлли было искушение ответить: «Никаких, кроме тех, что они создают для себя сами», но это не было бы тем, что она называла «ответом гувернантки», и она знала, что гувернантка должна быть крайне осторожна в беседе с бывшей нанимательницей. Особенно, подумала мисс Тествэлли, если у нанимательницы был такой нос, как у миссис Пармор: длинный и со слегка опущенным кончиком, и бледные губы. Она пробормотала, что, насколько ей известно, существуют деловые причины; мистер Клоссон вскоре уезжает в Бразилию.

– Ах, так говорят. Но, конечно, слухи, которые ходят об этом молодом человеке… сыне лорда Брайтлингси, не так ли? Вы же служили у Брайтлингси, вы должны были его знать?

– Это очень большая семья, и когда я туда приехала, сыновья уже разъехались. Я обычно оставалась в Оллфрайерсе с младшими девочками.

Миссис Пармор плавно кивнула.

– Так, понимаю. И к тому времени этот несчастный молодой человек уже начал свой разгульный образ жизни в Лондоне. Он был распущенным, я полагаю?

– В последнее время, кажется, он пытается заработать себе на жизнь на плантации мистера Клоссона в Бразилии.

– Бедный молодой человек! Понимает ли его семья, какой плачевный выбор он сделал? Каким бы ни было его прошлое, жаль, что он женится в Нью-Йорке и вновь уедет, не имея о городе никакого представления, кроме того, что можно получить в кругу Клоссонов. Если бы он приехал при иных обстоятельствах, мы все были бы так счастливы… Мистер Пармор ввёл бы его в свои клубы… его бы повсюду приглашали… Да, это действительно кажется несчастливым стечением обстоятельств… Но, разумеется, никто толком не знает Клоссонов.

– Полагаю, молодые поедут в Бразилию после свадьбы, – уклончиво ответила мисс Тествэлли.

Миссис Пармор иронично усмехнулась.

– Не думаю, что мисс Клоссон выходит замуж за сына маркиза, чтобы жить на плантации в Бразилии. Когда я отвела Алиду к миссис Коннелли, чтобы заказать ей платье для бала-ассамблеи, миссис Коннелли сказала мне, что слышала от горничной миссис Клоссон, будто мистер Клоссон намерен подарить молодой паре дом в Лондоне. Как вы думаете, это вероятно? Они не смогут содержать сколько-нибудь приличный дом в Лондоне, не имея хорошего дохода, и я слышала, что положение мистера Клоссона на Уолл-стрит довольно шаткое.

Мисс Тествэлли нашла спасение в одном из своих итальянских жестов, выражающих неуверенность.

– Гувернантки, знаете ли, миссис Пармор, слышат гораздо меньше сплетен, чем модистки и горничные, а я не гувернантка мисс Клоссон.

– Конечно, к счастью для вас! Потому что, насколько я знаю, в Саратоге ходили довольно неприятные слухи. Люди были обязаны найти причину для столь поспешного брака… Но ваших воспитанниц пригласили быть подружками невесты, если я правильно понимаю?

– Девушки познакомились прошлым летом. И, вы же знаете, насколько это волнительно, особенно для девочки возраста Анабель Сент-Джордж, впервые участвовать в свадебной процессии.

– Да. Полагаю, им не часто выпадает такой шанс… А вы не хотели бы подняться наверх и посмотреть платье Алиды для бала-ассамблеи? Миссис Коннелли только что его прислала, и вашим ученицам, возможно, будет интересно послушать о нём. Белый тюль, конечно, – ничто никогда не заменит белый тюль для дебютантки, не так ли?

После этого визита мисс Тествэлли почувствовала, что раз и навсегда связала свою судьбу с захватчиками и авантюристами. Возможно, потому, что сама она родилась в изгнании, её симпатии были на стороне как социальных, так и политических изгоев – тех, кто оплакивает судьбу у вод Вавилонских[22], а не тех, кто запирает перед ними двери бала-ассамблеи. Описывать своим ученицам белое тюлевое платье мисс Пармор! Мисс Тествэлли задумала – но как это осуществить? – кое-что другое: раздобыть приглашения на бал-ассамблею для миссис Сент-Джордж и Вирджинии и позаботиться о том, чтобы Вирджиния затмила мисс Пармор и красотой, и нарядом.

Но как? Через лорда Ричарда Марабла? Что ж, это, пожалуй, вполне возможно… Мисс Тествэлли заметила у миссис Пармор едва уловимое, но явное желание познакомиться с лордом, даже включить его в список гостей на своём следующем званом обеде. Ей хотелось показать ему, бедному молодому человеку, – это ощущалось в её манере вести себя, – что в Нью-Йорке найдутся дома, где отпрыск английской аристократии может чувствовать себя как дома и обнаружить (хотя, увы, слишком поздно!), что в Америке есть девушки, ничуть не уступающие его собственным сёстрам в образовании и воспитании.

С момента объявления о помолвке Кончиты и возвращения обеих семей в Нью-Йорк между семьями Сент-Джордж и Клоссон происходило много визитов – даже чересчур много, по мнению мисс Тествэлли. Но она давно научилась приспосабливаться к прихотям своих учениц, не теряя при этом авторитета над ними, и предпочитала сопровождать Нэн в отель на Пятой авеню, чем отпускать её одну. Вирджиния, будучи «вышедшей в свет», могла ходить куда угодно, но в кругу Парморов и Эглингтонов, чьи правила миссис Сент-Джордж знала досконально, девочки школьного возраста не могли разгуливать по Нью-Йорку без сопровождения и тем более посещать отели. Нэн, хотя и кипела, смирилась – ведь она уже успела непонятным образом привязаться к своей гувернантке – ей приходилось покоряться тому, что мисс Тествэлли провожает её в апартаменты Клоссонов и ждёт внизу, когда за Нэн нужно будет зайти. Порой по просьбе миссис Клоссон гувернантка заходила вместе со своей воспитанницей. Миссис Клоссон почти всегда находилась в своём будуаре, поскольку покинуть его означало затянуть мягкую фигуру в корсет и облачиться в платье с жёстким китовым усом; ей больше нравилось сидеть за пианино или лежать на диване с романом и сигаретой, в атмосфере парового отопления и сильного запаха цветов, среди груды свадебных подарков и подвенечных нарядов. Она была добродушной женщиной, дружелюбной и даже откровенной со всеми, кто попадался ей на пути, и, заметив мисс Тествэлли позади её подопечной, часто звала её к себе взглянуть на чудесное платье, которое только что прислала миссис Коннелли, или на супницу с рельефным декором из балтиморского серебра, подаренную друзьями по бизнесу мистера Клоссона. Мисс Тествэлли не всегда принимала приглашение, но иногда она догадывалась, что миссис Клоссон хочет с ней посоветоваться или поделиться чем-то, и, пока её воспитанница присоединялась к другим девушкам, она убирала с кресла наряды и готовилась выслушать доверительные откровения миссис Клоссон. Эти откровения обычно касались тонкостей светского этикета, безразличных ей самой, но сильно беспокоивших мистера Клоссона.

– Он считает смешным, что семья Дика не прислала ни телеграммы, ни даже письма. В Англии вообще обычно так делают? Я говорю мистеру Клоссону, что просто ещё не прошло достаточно времени, – сама я с трудом отвечаю на письма, поэтому не могу осуждать других за отсутствие ответа! Но мистер Клоссон, кажется, думает, что это сделано специально, чтобы нанести оскорбление. Почему бы это? Если семье Дика не нравится Кончита, они изменят мнение, когда увидят её, не правда ли?

Да, конечно, мисс Тествэлли тоже так думала.

– Ну, тогда какой смысл беспокоиться? Но мистер Клоссон – деловой человек и ожидает от всех деловых привычек. Не думаю, что маркиз занимается бизнесом, не так ли?

Мисс Тествэлли сказала, что нет, она так не думает; и на мгновение в миссис Клоссон вспыхнуло ленивое любопытство узнать больше о будущих родственниках своей дочери.

– Это ведь большая семья, не так ли? Дик говорит, что и сам не помнит, сколько у него братьев и сестёр, но, полагаю, это одна из его шуток… Он большой шутник, не правда ли, прямо как мой Тед! Эти двое вечно всех разыгрывают. Но сколько же у него на самом деле братьев и сестёр?

Мисс Тествэлли после минутного подсчёта назвала число восемь: лорд Сидаун, наследник, лорд Джон, лорд Ричард и пять девочек; да, девочек было пять. Замужем пока только одна, леди Камилла. Две её воспитанницы, леди Гонория и Ульрика, уже вышли в свет; две другие всё ещё учатся. Да, семья большая – но не такая уж огромная по английским меркам. Однако достаточно большая, чтобы сильно занимать леди Брайтлингси – особенно в том, что касается будущего её дочерей.

Миссис Клоссон слушала со своей задумчивой улыбкой. Её внимание не было таким напряжённым, как у миссис Сент-Джордж, которая скрупулёзно изучала все детали светской жизни высшего общества. В её внимании не было ни той мучительной дотошности, с которой миссис Сент-Джордж пыталась постичь детали светской жизни в высших кругах, ни той жадной любознательности, что мерцала под бледными ресницами миссис Пармор. Миссис Клоссон действительно не видела большой разницы между одним человеком и другим, за исключением того, что некоторым было даровано больше досуга, чем другим, а досуг был для неё представлением о рае.

– Я думаю, леди Брайтлингси совсем измотана со всеми этими девочками, за которыми нужно присматривать. Не думаю, что у неё остаётся много времени думать о сыновьях.

– Ну конечно, она предана и своим сыновьям.

– О, полагаю, да. И, вы говорите, двое других сыновей ещё не женаты?

– Нет, пока нет, – повторила мисс Тествэлли.

Между полусонными веками миссис Клоссон снова мелькнул огонёк интереса.

– Если ни один из них не женится, Дик когда-нибудь станет маркизом, не так ли?

Мисс Тествэлли не смогла сдержать лёгкой усмешки.

– Но лорд Сидаун непременно женится. В таких знатных домах для наследника это семейная обязанность – жениться.

Миссис Клоссон с удовольствием откинула голову на спинку кресла.

– Боже мой! Сколько же у них, оказывается, обязанностей! Полагаю, Кончита будет счастливее, просто выйдя замуж по любви за лорда Ричарда. Он ведь страстно в неё влюблён, не так ли? – спросила миссис Клоссон с доверительной улыбкой.

– Похоже на то, безусловно, – ответила мисс Тествэлли.

– Всё, чего я хочу, – это чтобы она была счастлива, и он сделает её счастливой, не так ли? – заключила снисходительная мать, словно слова мисс Тествэлли полностью её успокоили.

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату вихрем влетела сама невеста.

– О, мама! – Кончита остановилась, чтобы поздороваться с мисс Тествэлли – её манера, как и материнская, всегда была внимательной и дружелюбной:

– Вы же ещё не забираете Нэн, правда?

Мисс Тествэлли успокоила её на этот счёт, и девушка, положив руки на бёдра, легко покружилась перед двумя дамами.

– Мама! Разве это не чудо? Это моё платье для бала-ассамблеи, – объяснила она гувернантке, смеясь.

Это было действительно чудо – мисс Тествэлли постоянно поражалась тому, сколько денег американские матери тратят на наряды своих дочерей; но пока её восхищённые глаза замечали каждую дорогую деталь, ум её занимал невероятный факт: Кончита Клоссон – та самая «девица Клоссон», как называла её миссис Пармор, – ухитрилась получить приглашение на бал-ассамблею, а её воспитанницы, которые были куда как милее и очаровательнее… Но вот они, Вирджиния, Нэн и Лиззи Элмсворт, – все весело кружатся вокруг будущей невесты, то аплодируя, то критикуя и столь же придирчиво поправляя оборки и ленты, как если бы те должны были стать частью их собственного наряда.

Мисс Тествэлли внимательно посмотрела на девушек: ни тени зависти на их сияющих лицах, хотя лицо Вирджинии было, пожалуй, немного грустным.

«Значит, их не пригласили на бал, а Кончиту пригласили», – подумала она и почувствовала внезапное раздражение по отношению к миссис Клоссон.

Но оно быстро прошло. Гувернантка была уверена: это дело рук миссис Пармор – чтобы заполучить лорда Ричарда, та, несомненно, убедила патронесс бала – этот суровый трибунал – включить в список гостей его невесту. Только вот как ей или другим удалось смириться с мыслью о том, чтобы ввести мать невесты в свой священный круг? Ответ на загадку дала сама миссис Клоссон.

– Сначала я ужасно боялась, что мне придётся самой сопровождать Кончиту – представьте себе! Подниматься с тёплой постели посреди ночи и наряжаться в атлас и китовый ус, да ещё и перья на голову – говорят, мне пришлось бы надеть перья! – Миссис Клоссон от души посмеялась над этим видением, украшенным перьями и доспехами платья с корсетом. – Но, к счастью, меня даже не пригласили. Вместо меня они позвали моего сына – кажется, в Нью-Йорке девушка может пойти на бал со своим братом, даже на такой, как бал-ассамблея… и Кончита так отчаянно хотела туда попасть, что мистер Клоссон сказал, что нам лучше разрешить ей…

Кончита снова покружилась, её гибкие руки парили, как у танцовщицы, над пышными воланами платья.

– Ах, девочки, просто позор, что вы не идёте! Они были обязаны пригласить всех подружек невесты, правда, мисс Тествэлли?

Она говорила с явной доброжелательностью, и гувернантка подумала, что мисс Пармор отреагировала бы иначе, окажись она в списках на вечеринку для избранных, из которых были исключены её лучшие подруги. Впрочем, ни одно мероприятие в Нью-Йорке не обходилось без друзей мисс Пармор. Спускаясь по лестнице, мисс Тествэлли обдумывала эту проблему. Она никогда ещё так не любила своих девочек (как она уже их называла), как в этот момент. Нэн, конечно, была совсем ребёнком и могла утешить себя мыслью, что её время для балов пока не пришло; а вот Вирджиния – ну, Вирджиния, которую мисс Тествэлли ещё не до конца полюбила, вела себя так же великодушно, как и её сестра. Её проворные руки поправили гирлянду из роз на плече Кончиты, придав ей более привлекательный вид. Кончита была небрежна в своём наряде, и, если бы в Вирджинии была хоть капля злобы, она могла бы испортить платье подруги, вместо того чтобы поправить его. Ни один великодушный поступок не оставлял мисс Тествэлли равнодушной, и, спускаясь по лестнице к входу в отель, она пробормотала себе под нос: «Если бы я только могла… если бы только знала как!»