Миссис Сент-Джордж поехала на скачки с мужем – испытание, которого она всегда боялась и всё же страстно желала. По таким случаям полковник Сент-Джордж всегда был так красив и великолепен в своём светлом костюме для скачек и сером цилиндре, что она как бы вновь переживала тот триумф в обеденном зале отеля, только в большем масштабе; но, когда она насладилась сполна этим удовольствием, её вновь охватил страх перед таинственными мужчинами, с которыми он запросто общался в паддоке[19], и ужасными, ярко накрашенными женщинами в открытых экипажах, которые косились и манили (разве она не видела?) из-под бахромы своих зонтиков.

Ей быстро приелось это зрелище, и она была бы рада вернуться на веранду отеля, чтобы покачиваться в кресле, потягивая лимонад; но, ещё когда полковник помог ей сесть в экипаж, намекнув, что пора ехать, если она хочет познакомиться с новой гувернанткой, она тут же поняла: богатая вдова из отеля «Конгресс Спрингс», та самая, о которой так много сплетничали, подала ему тайный знак и собирается увезти его в казино на ужин, а то и куда-нибудь похуже.

Но если полковник чего-то желал, его очарование действовало безотказно, и в следующее мгновение миссис Сент-Джордж уже ехала в экипаже прочь одна, и сердце её отягощала новая тревога, наложившаяся на множество других.

Когда она добралась до отеля, все завсегдатаи веранды, собравшиеся между колоннами крыльца, с истерическим смехом приветствовали пёструю компанию, высыпавшую из знакомого экипажа, в котором миссис Сент-Джордж ожидала увидеть Нэн с долгожданной и одновременно пугающей гувернанткой. Во главе компании был Тедди де Сантос-Диос, нелепо наряженный в белый пиджак гостиничного официанта и бренчавший на гитаре под выходки собачки Кончиты; сама же Кончита, сёстры Элмсворт и собственные дочери миссис Сент-Джордж пританцовывали вокруг небольшой фигуры в скромной одежде, в которой миссис Сент-Джордж мгновенно узнала гувернантку. Миссис Элмсворт и миссис Клоссон стояли на верхней ступеньке, пряча улыбки за кружевными платками; но миссис Сент-Джордж прошла мимо них, плотно сжав губы и отодвинув в сторону неряшливого молодого человека в рабочей одежде, который, казалось, был частью этой компании.

– Вирджиния, Анабель, – ахнула она, – что это значит… О, мисс Тествэлли, что вы должны подумать? – прошептала она дрожащими губами.

– Я считаю, что очень мило со стороны юных друзей Анабель приехать вместе с ней встретить меня, – ответила мисс Тествэлли; и миссис Сент-Джордж с изумлением и облегчением заметила, что та действительно улыбается и что она держит Нэн под руку.

На мгновение миссис Сент-Джордж подумала, что, возможно, будет проще иметь дело с гувернанткой, которая уже так легко поладила с её дочерью; но к тому времени, как мисс Тествэлли, стряхнув дорожную пыль, постучала в дверь своей нанимательницы, последнюю уже охватили новые опасения. Принять гувернантку, привыкшую к подобным церемониям, с тем, что миссис Сент-Джордж считала достоинством герцогини, было бы делом нехитрым; но обескураживающие обстоятельства явления мисс Тествэлли и невозмутимость, с которой она на них отреагировала, лишили миссис Сент-Джордж возможности держаться с достоинством. Неужели?.. Но нет; миссис Рассел-Пармор, равно как и герцогиня, поручились за безупречную репутацию мисс Тествэлли. Миссис Сент-Джордж нервно обмахнулась веером.

– О, проходите. Садитесь, пожалуйста, мисс Тествэлли. (Миссис Сент-Джордж представляла себе кого-то выше, величественнее. Она сочла бы мисс Тествэлли незначительной, если бы подобное определение могло быть применимо к кому-либо, пришедшему от миссис Пармор.)

– Я не понимаю, как моих дочерей могли уговорить на что-то столь… недостойное! К несчастью, дочь Клоссонов… это… – Она осеклась, смущённо вспомнив указания полковника.

– Высокая девушка с рыжими волосами? Я так понимаю, среди участников маскарада был её брат.

– Да, её сводный брат. Миссис Клоссон – бразильянка. – Но миссис Сент-Джордж снова подавила в себе нотку пренебрежения. Слово «бразильянка» и так было достаточно плохим, чтобы добавлять ещё что-то уничижительное. – Полковник… Полковник Сент-Джордж имеет деловые отношения с мистером Клоссоном. Я никогда их раньше не встречала…

– Ах, – сказала мисс Тествэлли.

– И я уверена, ни мои девочки, ни Элмсворты никогда бы…

– О, конечно, я понимаю. Не сомневаюсь, идея принадлежала лорду Ричарду.

Она произнесла это имя так, словно оно ей было знакомо, и миссис Сент-Джордж ухватилась за лорда Ричарда.

– Вы уже были с ним знакомы? Похоже, он дружен с Клоссонами.

– Я познакомилась с ним в Англии, да. Я два года работала у леди Брайтлингси – была гувернанткой у его сестёр.

Миссис Сент-Джордж взглянула на неё с изумлением, поражённая неожиданным поворотом событий. «Леди Бриттлиси?» (Именно так мисс Тествэлли произнесла это имя.)

– Маркиза Брайтлингси – его мать. Эта семья очень большая. Я занималась с двумя младшими дочерьми, леди Гонорией и леди Ульрикой Марабл. Лорд Ричард, насколько я понимаю, третий сын. Но его так редко видели дома…

Миссис Сент-Джордж глубоко вздохнула. Она не ожидала такого внезапного погружения в мир английской аристократии, и ей стало немного не по себе, словно все Брайтлингси и Мараблы присутствовали в комнате и она должна была соблюдать надлежащий этикет, но даже не знала, как к ним обращаться без мужа, который подсказал бы ей, как себя вести. Она засомневалась, не слишком ли усложнит жизнь эксперимент с английской гувернанткой. А брови у этой женщины были такие чёрные и ироничные.

– Лорд Ричард, – продолжила мисс Тествэлли, – всегда любил пошутить.

Её тон ясно дал понять, что она не слишком-то озабочена им и его титулованными родственниками. Миссис Сент-Джордж почувствовала облегчение.

– Что касается вашей дочери Анабель, – продолжила мисс Тествэлли, – возможно, вы хотите дать мне общее представление о том, какого уровня она достигла в своих занятиях?

Теперь тон мисс Тествэлли стал сугубо профессиональным, и настроение миссис Сент-Джордж снова упало. Ах, если бы только полковник был здесь – он и был бы, если бы не эта женщина! Была бы здесь хотя бы Нэн…

Миссис Сент-Джордж беспомощно взглянула на гувернантку. Но внезапно её осенило.

– В этих вопросах я всегда доверяла учителям девочек, – величественно произнесла она.

– О, конечно, – согласилась мисс Тествэлли.

– А их отец, он проявляет большой интерес к их знаниям – когда позволяет время… – продолжила миссис Сент-Джордж. – Но, разумеется, его деловые интересы… очень значительные…

– Кажется, я понимаю, – мягко согласилась мисс Тествэлли.

Миссис Сент-Джордж снова вздохнула с облегчением. Гувернантка, которая всё понимает без утомительных объяснений – разве это не лучше того, на что она надеялась? Конечно, мисс Тествэлли выглядела невзрачно; но её глаза под выразительными бровями были прекрасны, и в ней ощущалась твёрдость. И чудом было то, что Нэн уже почувствовала к ней симпатию. Только бы другие девочки не высмеивали её из-за этого!

– Конечно, – снова заговорила миссис Сент-Джордж, – для меня главное, чтобы моих девочек научили… вести себя как леди.

Мисс Тествэлли тихо сказала:

– О да. Светские манеры.

– Скажу прямо, мне не очень нравятся девочки, с которыми они здесь общаются. Саратога уже не та, что прежде. В Нью-Йорке, разумеется, всё будет иначе. Надеюсь, вам удастся убедить Анабель учиться.

Она не могла придумать, что ещё сказать, и гувернантка, казавшаяся необычайно проницательной, слегка поклонилась и тихо произнесла:

– С вашего позволения…

Комната мисс Тествэлли была узкой и спартанской; но она уже успела заметить, что все номера в летних отелях Америки такие. Роскошь и позолота – только в общих гостиных. Её это не слишком беспокоило; она никогда не была избалована комфортом, её итальянская натура к нему и не стремилась. По её мнению, главное отличие между комнатами гувернантки в Тинтагеле или в Оллфрайерсе, поместье Брайтлингси, и теми, что она занимала с момента приезда в Америку, заключалось в том, что первые были больше (а потому и труднее отапливались) и обставлены обветшалыми остатками былой роскоши, застланы коврами, в которых застревал каблук; тогда как у миссис Пармор и в этом большом отеле комнаты гувернантки, пусть и тесные, но аккуратные, а мебель – в хорошем состоянии.

Но в тот полдень мисс Тествэлли, возможно, устала, её угнетала жара или, быть может, просто непривычное чувство одиночества.

Конечно, было странно оказаться в подчинении у людей, которые хотят, чтобы их дочерей учили «вести себя, как подобает леди». («А в противном случае что? – подумала она. – Тревожное видение, как Кончита Клоссон?»). Во всяком случае, мисс Тествэлли внезапно охватили чувство ностальгии, совершенно неразумная тоска по обеденному залу в глубине одного ветхого дома на Денмарк-Хилл, где её мать в траурном чепце из белого крепа[20] сидела у полупустого камина, перелистывая ревматическими пальцами страницы проповедей преподобного Фредерика Мориса, а напротив неё, с другой стороны очага, Дженнаро Теставалья, всё ещё крепкий и сильный в своей глубокой старости, задумчиво смотрел неподвижными глазами со своего пергаментного лица и повторял снова и снова какие-то забытые строки своих революционных стихов. В этой комнате, с постоянным запахом холодного кофе и тлеющих углей, мази для суставов и старости, мисс Тествэлли провела одни из самых удручающих часов своей жизни. «Моя тюрьма», – назвала она её однажды. И всё же, разве не по этой ненавистной комнате она теперь тосковала?

Всего пятнадцать минут, чтобы приготовиться к обеду! (Её предупредили, что поздние обеды в американских отелях не приняты.) Мисс Тествэлли, стиснув зубы, попыталась отогнать видение обеденного зала на Денмарк-Хилл и подошла к комоду, на котором она уже разложила свои скромные туалетные принадлежности; и там, между щёткой с пожелтевшей спинкой и выцветшей игольницей, она увидела букет только что сорванных гераней и резеды. Когда она приглаживала волосы перед встречей с миссис Сент-Джордж, цветов там определённо не было, и она была уверена, что эта дама их не присылала. Это были не покупные, а любовно собранные цветы; кто-то, должно быть, заходил в комнату, пока мисс Тествэлли отсутствовала, и поспешно оставил здесь этот скромный букетик. Гувернантка села на жёсткий стул рядом с кроватью, и глаза её наполнились слезами. Цветов, как она заметила, в Штатах не так много; по крайней мере, не летом. Зимой в Нью-Йорке их можно увидеть сложенными ярусами во влажном тепле витрин цветочных магазинов: перистые папоротники, выгнанные сирени, и эти огромные розы, красные и розовые, которые богачи так часто дарят друг другу в продолговатых белых картонных коробках. Это было очень странно; те же самые леди, которые обменивались такими дорогими букетами в разгар зимы, проживали лето без единого цветка, разве что перед входом в дом имелись однообразные клумбы карликовых декоративных растений или пара горшков с неизменными гортензиями. И всё же кто-то, очевидно, сумел сорвать эти цветы со скудной клумбы перед крыльцом отеля и оставил их здесь, чтобы наполнить комнату мисс Тествэлли ароматом и красками. И кто же это мог сделать, кроме её новой ученицы?

Через четверть часа мисс Тествэлли, с заново заплетённой густой косой, блестящей от бриолина, в шёлковом платье сливового цвета вместо чёрного мериносового, с воротником из вязаного кружева и ажурными митенками на своих маленьких натруженных руках постучала в дверь сестёр Сент-Джордж. Дверь открылась, и гувернантка еле слышно ахнула от удивления. Перед ней стояла Вирджиния, вся в мерцании рюшей белого платья, ниспадающих с её юной шеи и плеч. На пышных, собранных в пучок пшеничных волосах лежал венок из васильков; а чёрная бархатная ленточка с кулоном подчёркивала её бледную красоту, как чёрная полоска на горлышке горлицы.

«Какая элегантность для общей столовой!» – подумала мисс Тествэлли а потом спохватилась: «Но, без сомнения, это её единственная возможность показать себя во всей красе». Вирджиния удивленно распахнула голубые глаза, и гувернантка объяснила:

– Прозвенел звонок к ужину, и я подумала, что вам с сестрой, возможно, захочется спуститься вместе со мной.

– О, – тихо сказала Вирджиния и добавила: – Нэн потеряла туфельку и ищет её.

– Очень хорошо, мне помочь ей? А вы спуститесь и извинитесь за нас перед мамой?

Глаза Вирджинии расширились.

– Ну, думаю, мама привыкла ждать, – сказала она, не спеша проходя по коридору к лестнице.

Нэн Сент-Джордж лежала лицом вниз на полу, тыкая шёлковым зонтиком под шкаф. Услышав голос мисс Тествэлли, она угрюмо поднялась. Её личико было красным и хмурым. («В ней нет ни капли красоты её сестры», – подумала мисс Тествэлли.)

– Она там, но я не могу достать её, – заявила Нэн.

– Дорогая, вы помнёте своё чудесное платье…

– О, оно не чудесное. Это прошлогоднее платье Джинни из органди.

– Что ж, ползая по полу, вы точно не улучшите его вид. Туфелька под шкафом? Дайте мне попробовать достать. Моё шёлковое платье не пострадает.

Мисс Тествэлли протянула руку за зонтиком, и Нэн вскочила на ноги.

– Вы не дотянетесь, – буркнула она всё так же угрюмо.

Но мисс Тествэлли, распростершись на полу, сумела просунуть тонкую руку под шкаф, и зонтик вскоре появился с маленькой туфелькой бронзового цвета на кончике. Нэн рассмеялась.

– Вот это ловкость! – сказала она.

Мисс Тествэлли, вторя ей, рассмеялась.

– Надевайте её скорее и позвольте мне помочь вам привести платье в порядок. И, о боже, ваш пояс развязался…

Она развернула девочку, завязала пояс и лёгкими движениями разгладила юбку; при этом она заметила, что Нэн не проронила ни слова благодарности.

– А ваш носовой платок, Анабель?

По мнению мисс Тествэлли, ни одна леди не должна появляться вечером без кусочка батиста с кружевной каймой, сложенного треугольником и зажатого между пальцами в перчатках или митенках. Нэн пожала плечами.

– Я никогда не знаю, где мои платки, – думаю, они теряются во время стирки, кочуя по отелям, как и мы.

Мисс Тествэлли вздохнула по поводу такой кочевой расточительности. Возможно, потому что она сама всегда была странницей, она любила порядок в ящиках и на полках и пучки лаванды между стопками изящного нижнего белья.

– Вы всегда живёте в отелях, дорогая?

– Раньше, когда я была маленькой. А теперь отец купил дом в Нью-Йорке. Мать настояла, потому что Элмсворты тоже купили. Она надеялась, что, может быть, если у нас будет свой дом, Джинни будут чаще приглашать; но я не вижу особой разницы.

– Что ж, мне придётся помочь вам привести в порядок ваше бельё, – продолжила гувернантка, однако Нэн не проявила никакого интереса к этому предложению. Мисс Тествэлли видела перед собой безучастное нетерпеливое личико, и всё же…

– Анабель, – сказала она, просунув ладонь под тонкую ручку девочки, – как вы догадались, что я люблю цветы?

Кровь прилила от плеч Нэн к её щекам, и полувиноватая улыбка заставила ямочки заплясать на её лице.

– Мама сказала, что мы вели себя как дикари, устроив этот цирк на станции, и что, боже мой, вы бы о нас подумали?

– Я подумала, что вы все мне очень понравились, а особенно вы – из-за этих цветов.

Нэн застенчиво хихикнула.

– Лорд Ричард сказал, что они вам понравятся.

– Лорд Ричард?

– Да. Он говорит, что в Англии у всех есть сад со множеством цветов, которые сладко пахнут. Поэтому я и украла их с клумбы отеля… Он без ума от Кончиты, знаете ли. Как вы думаете, она его заполучит?

Мисс Тествэлли напряглась. Она почувствовала, как у неё вытягивается верхняя губа, хотя и пыталась улыбнуться.

– Я не думаю, что это должно нас волновать, не так ли?

Нэн уставилась на неё.

– Ну, она моя лучшая подруга – после Джинни, конечно.

– Тогда давайте пожелаем ей кого-то получше, чем лорд Ричард. Пойдёмте, моя дорогая, а то нам не достанется этих замечательных американских блинчиков.

В начале карьеры мисс Тествэлли пришлось постичь непростое искусство ориентироваться – не только в прихотях и нравах обитателей дома, но и в топографии самих домов. В тех старых извилистых английских жилищах, наполовину крепостях, наполовину дворцах, где анфилады и галереи внушительных пропорций внезапно сужались до узких изгибов и поворотов, ведущих к неожиданным помещениям, спрятанным в необъяснимых углах, и где классная комната и детские были обычно в дальнем конце лабиринта, гувернантке приходилось прокладывать свой путь с помощью целой серии личных памяток. В таких домах важно не только знать дорогу, которой вам предписывалось идти, но и множество направлений, которых следует избегать, и молодая гувернантка, слишком часто сворачивающая в проход, ведущий в крыло молодых джентльменов, или попадающаяся на пути хозяину дома во время его величественного спуска в комнату для завтрака, могла в любой момент лишиться своего места. После такого обучения простой план американского летнего отеля не представлял загадок; и, когда ужин закончился и спустя пару удушливых часов в красно-золотом бальном зале леди Сент-Джордж поднялись в свои апартаменты, мисс Тествэлли поднялась на один этаж выше и без труда нашла свою комнату. Она уже поняла, что её номер находится в крыле отеля, и заметила, что из окна можно заглянуть в окно, в котором она до ужина видела мисс Клоссон, подающую сигнал своему брату и лорду Ричарду, курившим на гравийной дорожке внизу.

В обязанности мисс Тествэлли не входило следить за тем, что происходит в комнатах Клоссонов, – или не входило бы, поправила она себя, если бы Нэн Сент-Джордж не назвала Кончиту своей лучшей подругой. Такая связь, по мнению гувернантки, требовала бдительности. Мисс Клоссон сама по себе являлась «темной лошадкой», а лорд Ричард был слишком хорошо знаком мисс Тествэлли. Поэтому было вполне естественным, что после того, как в длинных коридорах отеля воцарилась тишина, гувернантка, не в силах заснуть в своей душной маленькой комнатке, потушила свечу и стала смотреть из своего окна на то, где видела Кончиту. Из него всё ещё лился свет, хотя миновала полночь, и вскоре донеслись смех, перезвон гитары Сантос-Диоса и взрыв юных голосов, подпевающих песне. Был ли среди них голос её ученицы? Мисс Тествэлли не могла быть уверена, но потом она уловила хриплый баритон другого голоса, отделившийся от писклявого тенора Тедди де Сантос-Диоса. Неосторожные дети! Достаточно было того, что они собрались в этот час в комнате с молодым человеком с гитарой; но, по крайней мере, этот юноша был братом мисс Клоссон, и мисс Тествэлли заметила за ужином много обмена любезностями между Сент-Джорджами и Клоссонами. Но Ричард Марабл – это было непростительно, это было скандально! Весь отель завтра будет об этом гудеть…

Не стоило ли мисс Тествэлли найти какой-нибудь предлог, чтобы постучать в дверь Кончиты, собрать и увести своих воспитанниц, а заодно дать им возможность сказать, что их гувернантка присутствовала на этой небольшой вечеринке? Её первым порывом было пойти туда, но гувернантки, действующие по первому порыву, редко задерживаются на своём месте. «Пока так много шума, – подумала она, – никакой беды не случится…», и в этот момент, когда поющие сделали паузу, она уловила трель звонкого девичьего смешка Нэн. Мисс Тествэлли вскочила и подошла к своей двери, но вновь отступила. Лучше подождать и посмотреть – вмешательство может принести больше вреда, чем пользы. Лишь бы какой-нибудь рассерженный сосед не зазвенел в звонок, чтобы прекратить это веселье!

Наконец музыка и смех стихли. Наступила тишина. Мисс Тествэлли, накинув поверх ночной рубашки строгую фиолетовую накидку, сняла с двери засов и бесшумно выскользнула в коридор. Там, где он соединялся с главным коридором, она остановилась в ожидании. Дверь, находившаяся примерно на полпути к коридору – дверь Кончиты, – открылась, и гувернантка увидела мелькание светлых платьев и услышала приглушённый смех и прощальные фразы. Семьи Сент-Джордж и Элмсворт располагались этажом ниже, и в тусклом свете газового рожка она убедилась, что четыре девушки спешат в её крыло. Она поспешно отступила. Прильнув к своей двери, она прислушалась и услышала тяжёлые, но осторожные шаги, проходящие мимо, и гортанный голос, напевающий «Шампанское Чарли». Она вздохнула с облегчением, снова зажгла свечу и села перед зеркалом, чтобы закончить свой вечерний туалет. Её волосы были аккуратно накручены на шпильки, вечерняя молитва прочитана, она скользнула в постель и потушила свет. Но сон не приходил, и она лежала в душной темноте и прислушивалась, сама не зная к чему.

Наконец она услышала те же тяжёлые шаги, осторожно возвращающиеся, проходящие мимо её двери, снова направляющиеся в главный коридор, – шаги, которые она узнала бы из тысячи, те самые, к которым она прислушивалась в Оллфрайерсе после полуночи, пробиравшиеся по длинному коридору к комнате гувернантки. Она вскочила. Забыв о шпильках и босых ногах, снова открыла дверь. Последний проблеск газа погас, и, укрытая полной темнотой, она поспешила за тяжёлыми шагами. Они слышались впереди неё, на полпути вдоль длинного ряда дверей; затем они остановились, дверь открылась… и мисс Тествэлли повернула назад на свинцовых ногах…

Никто никогда не узнал о том тайном приключении в Оллфрайерсе. В этом она была уверена. Непутёвый юнец, закадычный друг конюхов своего отца, и маленькая невзрачная гувернантка, на десять лет старше его, известная своей резкостью и отстранённостью всем, кроме своих учениц и их родителей, – кто бы мог связать их друг с другом? Эпизод был краток; опасность быстро миновала, и, когда в том же году лорд Ричард был торжественно изгнан из отцовского дома, это было не потому, что он однажды или дважды прокрадывался по коридору классной комнаты в неподобающие часы, а по причинам настолько более прискорбным, что бедная леди Брайтлингси, совершенно утратив самообладание, рыдала, припав к груди мисс Тествэлли: «Что угодно, что угодно другое, я знаю, его отец простил бы». (Мисс Тествэлли задумалась…)