В два часа ночи мисс Тествэлли, смертельно уставшая после холодной, изнурительной поездки от станции Чемпионс до Паддингтона и бесконечного ожидания кеба, чтобы пересечь Лондон, вошла в спящий дом на Денмарк-Хилл, опоздав на несколько часов. Она зажгла одну из свечей на столе в прихожей, бесшумно прокралась в свою старую комнату и обнаружила букетик фиолетовых и красных анемонов в медном кувшине, который, как она поняла, был тайком взят с кухни. Это подействовало как бальзам на душу. «Такая нежная и так жаждет любви», – подумала она, открывая свой саквояж и доставая несколько вещей, необходимых для ночи.

«Я предупреждала герцога, что она молода и впечатлительна. Но саму её я должным образом не предупредила». Мисс Тествэлли натянула длинную ночную рубашку через голову. «Не стоило оставлять её на волю её собственного, детского выбора. Её пленил кельтский сумрак Тинтагеля. Как меня – грандиозность этого союза… Теперь я это понимаю. И я позволила ей читать слишком много псевдосредневековой поэзии». Пробормотав: «Только pour le sport[97] – почему бы и нет?» – мисс Тествэлли взяла с полки томик стихов Д. Г. Россетти, положила его перед собой, закрыла глаза и открыла книгу наугад. «Да, именно так», – думала она, читая выпавшее стихотворение. «Но это для неё иль для меня?»

– Миссис Робинсон одобрила твой уход от герцога?! – Мисс Тествэлли расширила глаза, глядя на Анабель.

После позднего завтрака, как только мисс Тествэлли удалось мягко освободиться от старого Дженнаро, который радостно поглаживал её по руке, пока пожилые сёстры улыбались и кивали, а Серафина намазывала мёд на её хлеб, она отвела Нэн в гостиную, чтобы обсудить всё произошедшее в Чемпионсе, в Белфилде и здесь, в Денмарк-Хилл, с тех пор как они попрощались на Гайд-парк-корнер.

– Я тоже была удивлена, – ответила Нэн с неменьшим изумлением, – настолько, что, боюсь, не подумав, сказала ей, что еду сюда.

Мисс Тествэлли задумалась.

– Осторожность казалась уместной, но, раз миссис Робинсон отнеслась с сочувствием, она не сказала бы герцогу или кому-либо ещё, где вы находитесь.

– Это мистер Робинсон сказал мистеру… то есть Гаю, где меня найти.

Нэн произнесла это христианское имя, смущённо, застенчиво и выжидательно глядя на свою гувернантку, которая, сидя прямо в кресле с высокой спинкой без подушки, бесцветным тоном заметила:

– Полагаю, герцог был бы рад принять вас обратно.

– Не думаю. – Нэн присела на пуфик. – Он был не просто зол, он был… возмущён – теперь я понимаю это слово. Его ярость превзошла все границы. Сейчас он, наверное, уже вычеркнул меня из своей жизни. И я бы не вернулась к нему, даже если бы не любила другого.

Мисс Тествэлли пристально и серьёзно оглядела её.

– Расскажи мне о мистере Творте.

Нэн с заметным оживлением откликнулась на первое упоминание его фамилии.

– Как ты знаешь, я приняла решение вернуться в Америку. Но теперь мне стало известно, что он покидает Англию из-за меня.

– Покидает!.. – Мисс Тествэлли откинулась на спинку кресла, ошеломлённая. Это было совершенно неожиданно. Она удержалась от вопроса: «Его отец в курсе?»

– Он хочет, чтобы я поехала с ним, – на одном дыхании продолжила Нэн, – вышла за него замуж, как только Ушант со мной разведётся…

Мисс Тествэлли разинула рот.

– Поехать с ним… до брака?

– Быть с ним, а не жить с ним.

Красноречивое выражение лица и глубокий румянец, а не слова прояснили различие, которое имела в виду Нэн.

– Но, боюсь, это его погубит. Я сказала, что должна поговорить с тобой. Я не хочу поступать неразумно или эгоистично.

Но, взывая к рассудку и самопожертвованию, большие, обрамлённые тёмными ресницами глаза Анабель молили о поддержке в том, чтобы следовать зову сердца, – она была такой цветущей, сияющей, какой гувернантка не видела её со дня свадьбы, и в её голосе звучала необычная живость, когда она сказала:

– Он здесь! – Едва она это произнесла, как раздался стук в дверь, и Серафина впустила посетителя.

Гай тоже изменился с тех пор, как мисс Тествэлли видела его в последний раз. Его лицо было осунувшимся, почти мрачным, и вертикальные морщины пролегли по обеим сторонам его рта. Но его взгляд просветлел и смягчился, инстинктивно устремившись к Нэн, прежде чем он повернулся и поклонился старшей даме.

– Надеюсь, с сэром Хелмсли всё в порядке и он идёт на поправку? – поинтересовалась мисс Тествэлли в тот же миг, когда Нэн спросила:

– Твой отец очень злится?

– Спасибо, да – да на оба вопроса, – сказал Гай без улыбки. Гувернантка поняла – он не догадывается о том, что её вопрос был продиктован чем-то иным, кроме простой вежливости. Он сел возле её троноподобного кресла, напротив пуфика, откуда Анабель сообщила ему:

– Я как раз собиралась рассказать. – Она повернулась к мисс Тествэлли. – О, Вэл, не думай, что я не знаю, как сильно ты можешь пострадать из-за того, что укрываешь меня, но я надеюсь, что смогу помочь…

– Нет! – Мисс Тествэлли, предостерегающе подняв руку, произнесла это своим самым отрывистым, самым властным тоном. – Я прекрасно справлюсь – предложений у меня больше, чем я могу принять, и это совершенно не зависит от тех работодателей, о которых ты знаешь. И в любом случае, Анабель, я не позволю своим заботам повлиять на ваше будущее. Каким бы оно ни было, – добавила она, пристально, но неуверенно глядя на Гая, который, возможно, не хотел бы допускать третьего человека к этому разговору.

Однако Гай с готовностью обратился к ней:

– Анабель, возможно, уже говорила вам, что у меня есть работа в Греции? А после этого – в Индии. Гонорар приличный – или даже неприличный, в этих бедных странах мы были бы богаты. У меня также есть кое-какие свои сбережения. Я могу взять на себя обязательство содержать Анабель!

«Словно какой-то молодой банковский клерк просит у родителя руки дочери», – подумала мисс Тествэлли, ощущая странное чувство déjà vécu[98]. Когда-то она уже допрашивала лорда Ричарда Марабла о его чувствах к Кончите Клоссон. (Что ж, его любовь была настолько же искренней, насколько позволяла его натура, – ничуть не более истинной, хотя и освящённой, и узаконенной браком, чем то, что он испытывал в кратком тайном ухаживании и завоевании семейной гувернантки.) Позже герцог Тинтагельский просил её о помощи, когда добивался Анабель Сент-Джордж. И теперь, после расторжения брака герцога, с ней снова обращались как с квази-матерью Анабель.

«Но, – про себя сказала она высокому, худощавому, светловолосому молодому человеку, столь похожему и столь не похожему на своего отца, – я могла бы быть твоей мачехой». Однако, пока она формулировала эту мысль, «могла бы быть» неуверенно трансформировалось в «могла бы и стать»… а затем, дрожа, в «могла бы стать, но не стала». Едва её хрупкая лодочка-ракушка достигла нежданного крошечного острова Итака, как над ним стала сгущаться грозовая туча, и ветры, непреодолимые для неё, уносили её теперь в открытое море к Сцилле, Харибде и Симплегадам[99]…

«Греция!» Хоть и не чувствуя себя счастливой, мисс Тествэлли слегка улыбнулась.

– Мистер Творт, когда Анабель было шестнадцать, она сказала, что, если полюбит мужчину – кажется, в тот период он обязательно должен был быть поэтом, – она оставит свои мраморные чертоги и последует за ним на греческие острова. Мы тогда и не подозревали, что ей доведётся жить в мраморных чертогах.

(«Один мой кузен, – добавила она в скобках, по старой генеалогической привычке, – был врачом лорда Байрона»[100].)

– Со времён Байрона мало кто из жителей Запада бывал в Греции, и те немногие путешествовали преимущественно с комфортом, на частных яхтах. – Гай взял на себя роль адвоката дьявола. – Я не хочу вводить Анабель в заблуждение. Это суровая страна. Я говорил с людьми. Там так же дико, – он повернулся к Нэн, – как на вашем Диком Западе. Дорог мало, железных дорог вовсе нет – отсюда и моя работа! – почти нет врачей. Страна всё ещё в некотором роде под турецким правлением. Либо ты останешься в Афинах, пока я буду исследовать местность, либо будешь ездить на осле, и мы будем ночевать в деревнях, питаясь козьим сыром и оливками.

Глаза Нэн сияли.

– Должно быть, там так же красиво, как было всегда!

Заметив ответный огонёк в глазах Гая Творта, мисс Тествэлли кашлянула.

– Может пройти немало времени, – многозначительно сказала она, – прежде чем вы свободно поженитесь. Если Анабель поедет в Грецию сейчас?..

Она перевела взгляд с одного на другого.

– Мисс Тествэлли, – твёрдо произнёс Гай, – я предлагаю это не из чистого эгоизма. Подумайте! – Он наклонился вперед, упершись кулаками в колени. – Подумайте! Если она останется здесь, будет ответчицей в судебном процессе, какая для неё настанет жизнь? Даже если Ушант не захочет, чтобы её преследовали. А в Америке журналисты – не только американские, но и английские, французские – налетят на неё, как гарпии…

Нэн прервала его, покачав головой.

– Судя по тому, что я слышала, – иронично заметила она, – я могла бы поехать на одну из новых американских территорий. На Дикий Запад! – бросила она Гаю с полуулыбкой. – На несколько дней, чтобы «купить» развод. Но я вышла замуж за Ушанта в англиканской церкви. Вдовствующая герцогиня говорит, что я должна была подумать, прежде чем давать обеты, и она права. Справедливо будет позволить Ушанту развестись со мной по тем же правилам.

– Ему всё равно придётся это сделать, – вставила мисс Тествэлли, – чтобы быть свободным для повторного брака.

Нэн кивнула.

– В любом случае, пока мы оба не будем свободны, я… я хочу сдержать своё слово, данное ему. Но я напишу ему сейчас и сообщу, что уезжаю и… надеюсь быть с кем-то другим.

– Чтобы это послужило тем «признанием», о котором все слышали? – предположила мисс Тествэлли.

– Я не думала об этом как о признании, – надменно сказала Нэн.

Стоило ей перестать быть герцогиней, подумала её гувернантка, как Нэн тут же начала проявлять нечто вроде герцогского высокомерия. Затем она поняла, что Нэн пытается выразить нечто, что явно давалось ей с трудом.

– Я не буду чувствовать себя безнравственной, живя с Гаем, даже до того, как мы сможем пожениться. Я бы чувствовала себя безнравственной, если бы вернулась к Ушанту, не любя его и будучи вынужденной… рожать ему сыновей.

Нэн адресовала свою речь гувернантке, и румянец поднялся до самых корней её каштановых с рыжим отливом волос, но когда она договорила, то посмотрела прямо на Гая, который сказал:

– Неважно, как долго мне придется ждать.

Он встал и поцеловал ей руки.

Внезапно мисс Тествэлли почувствовала подавленность и усталость. Они уедут вместе – этот разговор был фарсом. И было маловероятно, что они будут соблюдать целомудрие в течение месяцев ожидания. Да и зачем им его соблюдать? Социальные барьеры больше не повлияют на Анабель, которая уже потеряла свою репутацию. Тем не менее ей нужно было озвучить очевидное, чтобы убедиться, что и Анабель это понимает.

– Мистер Творт, – без обиняков сказала она, – Анабель думает, что может навредить вам, но она понесёт гораздо бо́льшие потери, чем вы когда-либо могли бы. Тяготы жизни в Греции не имеют значения, как и мраморные чертоги. Куда бы вы ни поехали, вас как мужчину примут. Её же подвергнут остракизму – даже после вашей женитьбы – европейцы и те немногие американцы, которых вы встретите. И «порядочные» местные жители. Вы жили за границей – согласны ли вы с тем, что я говорю?

– Я с-согласен. – В своей искренности Гай стал заикаться. – Я думал об этом. Мне придётся общаться с европейцами, особенно в Индии. Но я никогда не б-буду водить знакомства, никогда не буду иметь никаких, кроме неизбежных деловых контактов ни с кем, нигде, где Анабель не будут уважать.

Он встал, энергичный и жизнерадостный, словно воодушевлённый дерзким пренебрежением Анабель к общепринятым нормам, и решительно заявил:

– Мисс Тествэлли! Если Анабель будет несчастна в Греции или я буду несчастен из-за неё, мы не останемся! Мы поедем в Канаду или Австралию, в Новую Зеландию! – где жизнь другая. Я рабочий человек. Инженер-строитель. Я так же равнодушен к обществу, как и Анабель.

Самоуверенность Гая выдавали высоко поднятая голова и прямой взгляд серых глаз. И в этом было что-то совершенно новое для мисс Тествэлли, знакомой с привилегированными классами, – его уверенность проистекала из личных достижений в мире, где ценилось мастерство.

– Я умею строить железные дороги, – продолжил он, – а железные дороги нужны по всему миру. Мы можем путешествовать. Анабель хочет помогать бедным людям и учить детей. Она найдёт больше работы, чем когда-либо сможет выполнить. Что я могу сказать, мисс Тествэлли, кроме того, что… я клянусь Анабель своей жизнью!

«Это настоящая любовь, – подумала мисс Тествэлли. – Он будет ей верен».

Её сердце сдавило, словно в тисках, пронзительным чувством тоски, она на мгновение закрыла глаза от боли. Тем не менее её немедленный комментарий был сухим:

– Вы, по крайней мере, избежите главного препятствия для легкомысленных беглецов – скуки.

Она имела в виду несколько знакомых пар, которые, как ей было известно, драматично «удрали» в Биарриц или Монте-Карло, ожидая, что после этого их жизнь превратится в бесконечный праздник… Смягчившись, она сказала Гаю:

– Вы поймёте моё беспокойство. Анабель – идеалистка, и в этом суровом мире ею легко могут воспользоваться.

– Ах, но я стала реалисткой! – запротестовала Нэн, в то время как Гай требовательно спросил:

– Мисс Тествэлли, вы мне не доверяете?

Мисс Тествэлли вспыхнула.

– О, вы оба порывисты, слишком порывисты! Беда в том, что я сама романтик! Прошлой ночью я гадала sortes Virgilianae[101] по стихам Данте Габриэля, и книга открылась здесь:

Взгляни мне в лицо: моё имя – Возможность-которой-не-стало; Меня также зовут Больше-нет, Слишком-поздно, Прощай…

– Видите ли, я бы действовала! Я бы использовала момент! Вот почему, – солгала она, – я всегда рада отправиться на новое место, в новую страну. Но я не считаю себя вправе быть авантюристкой, когда речь идёт о чужих жизнях, – а то, что вы делаете, затронет других людей… ваши семьи, их дружеские отношения…

– Вэл! – Нэн сложила руки на коленях, подавшись вперёд. – Я думаю, что единственный человек, перед которым у меня есть серьёзные обязательства, – это Ушант, и он на самом деле не будет страдать, только его чувство приличия будет задето. Я всё это обдумала очень тщательно.

Она говорила как прилежная ученица, ожидающая похвалы. Но учительница ничего не сказала, и именно её неподвижность, а не выражение лица встревожила Нэн.

– Есть что-то ещё, Вэл, не так ли? Неужели у меня есть ещё одна обяз… Вы чего-то не договариваете!

В своей неподвижности мисс Тествэлли приняла решение. Однако то, что она хотела сказать, относилось к делу лишь косвенно.

– Ты должна понимать, что, когда всё это вскроется, никому не будет позволено упоминать твоё имя в присутствии Китти и Коризанды.

Нэн вздрогнула.

– Конечно, – медленно произнесла она, – я стану падшей женщиной…

Глубокая ревность Нэн к этим двум девочкам исчезла так же быстро, как и нахлынула, и она снова подумала о них с теплотой и с тем большей нежностью (естественно), что она знала, как сильно они восхищались ею. Она была так потрясена безжалостным напоминанием мисс Тествэлли, что не сразу осознала: не это конкретное последствие побега объясняло мрачное выражение лица гувернантки. Гай тихо спросил:

– Мисс Тествэлли, нам следует знать что-то ещё? Есть какое-то обязательство? Пострадает ли кто-то ещё, кроме Ушанта и… – он замолк, но затем твёрдо продолжил: – моего отца?

Мисс Тествэлли заглянула в дружелюбные, обеспокоенные глаза, которые искали её взгляда. Знал ли он, догадывался ли? Она не могла сказать. Но даже если это так, что это изменит? С тяжестью в голосе она сказала:

– Обязательство? Да. То, что вы делаете, накладывает на вас серьёзное обязательство – быть счастливыми друг с другом.

Оба молодых человека были поражены её тоном. Но ей была чужда роль мученицы. Сделав глубокий вдох, она изобразила ободряющую улыбку.

– И я уверена, что так и будет! Кроме того, вы не уезжаете в ссылку навсегда. Мистер Творт, вы унаследуете Хонерслав. Ваш сын унаследует Хонерслав, и когда-нибудь вы вернётесь домой. Люди – забывают. Они забывают даже незабываемое… Итак, – оживлённо продолжила она, – я полагаю, вы не станете оспаривать обвинение в… неверности, но тем самым избежите возможной опасности настоящего ареста. Каковы же ваши планы?

– Я бы хотел, чтобы Анабель поехала в Булонь, – сказал Гай, откинувшись на спинку кресла с облегчением. – В отель «Булонь э де л'Юниверс»[102]. Это тихое семейное место. Я вскоре смогу присоединиться к ней, и оттуда мы отправимся в Брест или Байонну, а затем морем в Пирей.

Мисс Тествелли кивнула.

– Я могу поехать в Булонь с Анабель.

– Я в состоянии поехать одна, – запротестовала Нэн, но Гай и гувернантка одновременно сказали: – Нет!

И мисс Тествэлли продолжила:

– Молодая светская дама, путешествующая одна, привлекла бы излишнее внимание. Не исключено, что детективы наблюдают за портами.

– Дорогая Вэл, – воскликнула новая Анабель, – тем более тебе не следует со мной ехать! И я вижу, как это устроить, – продолжила она. – Племянница Серафины хочет вернуться в Италию. Я уверена, она поедет и останется со мной в Булони. Я могу заплатить ей больше, чем она заработала бы в своём ресторане, да ещё и оплатить ей проезд дальше, до Флоренции. И её не обвинят в том, что она… сообщница или что-то в этом роде.

– Она должна ехать в вашем купе, – уступая, настаивала гувернантка, – и жить в номере рядом с вашим в отеле, как если бы вы были матерью и дочерью.

Нэн медленно покачала головой. Итальянская деревенская женщина. Чужая… Чувство вины, слишком глубокое для осознания, не дало ей произнести это вслух при мисс Тествэлли, но она подумала: «Это ты моя мать».