Кончита уже ждала в соборе Святого Павла. Она поцеловала Нэн и воскликнула:

– Ох, ты действительно едешь в Америку? Джинни говорит, что да. Но это же ужасно!

– Я так думала. И не говори никому обратного, это важно!

– Нет, не буду, честно. – Кончита почувствовала облегчение. – Но куда же ты тогда едешь?

– В Грецию… с Гаем Твортом.

Аметистовые глаза Кончиты засияли.

– Нэн, как чудесно… А Ушант?

– Когда я собиралась ехать в Америку, я предполагала, что он разведётся со мной по причине оставления супруга, но теперь…

– Но теперь это будет прелюбодеяние… – радостно воскликнула Кончита, – а это в тысячу раз быстрее, и вы с Гаем Твортом сможете пожениться раньше. Да и герцог тоже. Интересно, кого он выберет? Или кто выберет его… Дорогая, я так рада. Сначала я не могла понять, зачем тебе нужно было уходить от герцога, но это будет рай для вас обоих – быть вместе всё время, а не только урывками, полчаса.

– Джинни злится на меня.

– Ну, это было ожидаемо, – буднично заметила Кончита, – кроме того, вспомни, Е. К. В. не любит, когда его друзья или их семьи оказываются в центре внимания.

– Е. В… О, понятно, – медленно произнесла Нэн. – Кончита, ты сделаешь кое-что? Я просила Джинни, но не думаю, что она согласится. Я беспокоюсь за мисс Тествэлли. Поможешь ей найти новое место?

– Да я сама это для неё сделаю! Ты же знаешь, я всегда очень её любила, и я прекрасно понимаю, что она не сможет получить рекомендации ни от твоей свекрови, ни от моей! Я постараюсь – найду людей, которым нужна гувернантка, и уговорю их! Дай мне её адрес. Я скажу им, что она не имела никакого отношения к твоему побегу.

– Ох, Нэн, – воскликнула Кончита, пока Нэн записывала для неё подробности. – Могли ли мы когда-нибудь такое представить? Вспомни отель «Гранд-Юнион»!.. Чтобы ты стала герцогиней, а потом сама же не захотела ею быть! Это как Золушка, которая сбегает от Прекрасного принца и уходит с бродячими цыганами – О! Или нет, это как если бы она обнаружила, что он был самозванцем, и ушла бы с настоящим Прекрасным принцем… – Голос Кончиты изменился. – Но, Нэн, ты будешь мне писать?

Слёзы катились по смуглым щекам Кончиты.

– Ах, перестань, Кончи, ну конечно, я буду писать, и ты мне, и мы ещё встретимся, я не сомневаюсь! Кончи, не надо, – взмолилась Нэн, – иначе я сейчас тоже расплачусь!

В тот вечер у себя в комнате наверху мисс Тествэлли осторожно поставила свечу на стол рядом с кувшином анемонов. Она нашла лист бумаги и взялась за перо.

«Мой дорогой сэр Хелмсли…» – Она так сильно сжала кулаки, что ногти впились в ладони. Куда теперь? В семью текстильного магната в Йоркшире? К брокеру в Перли? Или снова Нью-Йорк? Саратога? Без достойных рекомендаций… Она отбросила мысль о помощи от кого-либо из «девочек» через Анабель. Он, возможно, никогда не заподозрит. Но, скорее всего, её причастность всплывёт наружу.

Обычно так и бывало. В любом случае могла ли она жить во лжи? «Noblesse oblige»[103], – пробормотала она без радости, почти без гордости и начала письмо, которое закончила словами:

«…с глубоким сожалением о невозможности нашего союза. Вы поймёте, когда я скажу вам, что, хотя я глубоко опечалена вашим разочарованием и сожалею о многих несчастливых последствиях этого неожиданного события, моё уважение к вашему сыну, а также моя привязанность и уважение к моей бывшей ученице Анабель Тинтагель остаются неизменными, и ради их, по моему убеждению, заслуженного истинного счастья я не могу желать, чтобы они жили порознь.

«Он даже не ответит», – пробормотала Лора, капая расплавленным воском на конверт и запечатывая его своим фамильным перстнем-печаткой Теставальи: «Tar ublia chi bien eima»[104].

– Всё это гипотезы. Выдумки. Это просто игра. – Мистер Робинсон повернулся к жене, и ничто не заслоняло его от неё: ни газета («Санди таймс» не было), ни монументальное убранство Белфилдской столовой для завтраков. Заметным успехом Лиззи в подрыве его закоренелых британских устоев стало её умение убедить, что уютные завтраки в небольшом будуаре, за круглым столом у окна, накрытым хрустящей белой скатертью изо льна, ещё до того, как он скидывал свой халат, вовсе не «порочная континентальная привычка», а обладают особым очарованием, даже если позже он чувствовал себя обязанным спуститься вниз за кровяным пудингом и копчёной сельдью.

Однако этим утром, несмотря на яркое солнце с одной стороны и весело потрескивающий в камине огонь – с другой, а также наслаждение комфортом, которое было ещё и добродетельной уступкой желанию жены, Гектор Робинсон, обычно жизнерадостный, испытывал небывалое разочарование. Ему хватало интриг в Уайтхолле. Он не хотел, чтобы они проникали в дом.

Готовность Творта покинуть своё родовое поместье (теперь говорили, что он собирается в Южную Африку) была просто нелепой. Что до Анабель… И всё же она была умна, а также восхитительно прекрасна.

– Ты совершенно уверена, – спросил он Лиззи, – что Анабель не передумает?

– Как ты можешь так думать?.. – начала было Лиззи, но отбросила риторику, тихо ответив: – Поверь мне, если бы Нэн нравилось быть герцогиней, ничего подобного не случилось бы. Никто из нас не отнял бы у неё то, что она не готова была потерять.

Но путь от предполагаемого побега Анабель до венчания Тинтагеля со второй женой по выбору Лиззи был долгим. Из деликатных соображений Гектор не обсуждал этот план с самой Мейбл и постеснялся прямо спросить Лиззи: действительно ли её сестра одобряет этот план? Действительно ли они рассчитывают, что он сработает? Этим прекрасным воскресным утром он позволил себе поворчать.

– Всё это лишь прожекты, – раздражённо бросил он. – Мало того, что нет никакой гарантии, будто бы герцог заинтересуется, – вероятность почти бесконечно мала. Нельзя просто так решить, чтобы двое поженились…

Он уже готов был пуститься в пространные рассуждения, когда Мейбл, приглашенная заранее, вошла в комнату. Избавившись от траура, который она педантично носила на людях, завернувшись в розовый пеньюар – свежая, с ясным взглядом, сияющая здоровьем и хорошим настроением – она налила себе кофе и улыбнулась Гектору.

– Конечно, всё это неопределённо – абсолютно! – и я так рада, что ты это понимаешь. Боже мой, вспомни, я ведь никогда не встречалась с герцогом.

Мейбл намазала кусочек тоста маслом и джемом.

– То есть я знаю, он приезжал в Раннимид однажды, но я не могу вспомнить, как он выглядел, не говоря уже о том, каков он на самом деле как человек.

Она откусила от тоста.

– Откуда мне знать, что он мне подойдёт?

Когда её шурин подавился чаем и закашлялся, Мейбл серьёзно продолжила:

– Знаешь, Гектор, за последние несколько месяцев, с тех пор как умер мистер Уиттакер, я вынуждена была быть, ну, надеюсь, не циничной, но мне пришлось очень внимательно поразмышлять о мотивах мужчин, которые – а такие уже есть! – хотят на мне жениться. Деньги становятся ужасным бременем. Я не хочу, чтобы на мне женились из-за денег. И я бы не хотела давать герцогу Тинтагелю ложных надежд.

После того, как, съев два тоста с джемом, Мейбл неспешно удалилась из комнаты, Лиззи тихо заметила:

– Ты знаешь, за какие ниточки дёргать.

– Да, – пробормотал мистер Робинсон, – знаю. Но, – заметил он, бессознательно расправив плечи, – если у Лиззи бывали свои моменты патриотического подъёма под названием «Слава Колумбии», то у него проявлялись замашки в духе «Правь, Британия»:

– Тинтагель – герцог! Всё это очень маловероятно. Есть и другие богатые дамы, и другие, э-э, дельцы, готовые устроить браки по расчёту. У нас нет ни единого факта – никакого неоспоримого козыря, – ничего, на что можно опереться.

– Есть одно преимущество, крепкое, как мрамор. Что для тебя значит Наксосский трон?

– Ничего. О, ах…

У мистера Робинсона была отлично натренированная память.

– Кажется, в одном из некрологов, который прислала нам твоя мать, упоминалось, что в коллекции Уиттакера была очень важная классическая скульптура?

– Её часть. По воле Провидения.

– Как так?

– Мейбл говорит, что другая часть скульптуры находится в Лонглендсе. А Нэн рассказывала мне, что герцог терпеть не может, когда у него есть лишь часть предмета. Он считает это унизительным, как ходить в одном ботинке… Итак, Мейбл спросит, не разрешат ли ей осмотреть трон. После чего её – со мной или с нами с тобой в качестве сопровождающих – пригласят в Лонглендс для осмотра. Или она могла бы остаться там одна, соблюдая приличия, во Вдовьем домике. У неё есть рисунок её части трона. Герцог попросит разрешения нанести ей визит, чтобы взглянуть на него. К тому времени, конечно, она уже снимет дом в Белгравии. Я говорила тебе, что она присматривает дом на Итон-Плейс?

– И она предложит ему продать свою часть?

Но Гектор покраснел от своей грубости ещё до нетерпеливого ответа Лиззи:

– Конечно, нет! Она предложит вернуть свою часть на её законное место в Лонглендсе – это будет жест, соответствующий космополитическому духу её покойного мужа. И так далее, и так далее… Признаю, что это не совсем Q. E. D[105], но шансы высоки. – А что касается продажи, – спокойно добавила Лиззи, – по словам Мейбл, маловероятно, чтобы герцог смог себе это позволить.

Мистер Робинсон сидел неподвижно, пристально глядя на чашку – эдакий кинжал, – зависшую в воздухе перед ним чашку, которую его рука держала, словно в забытье. Его разум быстро перебирал грабежи, разграбления, разорения и насилие на его родной земле на протяжении всей истории. Сначала пришли римляне. Затем англы, юты и саксы. Затем датчане терроризировали Англию три столетия. Норманнские пираты захватили страну в 1066 году. Пять веков спустя турки совершили набег на Темзу и взяли пленных, чтобы продать на ливийском невольничьем рынке… Но никогда ещё не было явления, подобного этому – он вспомнил статью – этому «вторжению в Англию американских женщин и их интендантов, молчаливых американских мужчин…»

– Вы же просто шайка буканьеров! – со вздохом раздражения сказал он жене.

– Буканьеры, – нежно напомнила ему Лиззи, – не славились тем, что платили целые состояния за то, что брали.

Почта, доставившая сэру Хелмсли письмо от Лауры, вызвавшее эмоции, которые она предвидела, также содержала просьбу Д. Г. Россетти одолжить тридцать гиней, что подлило масла в огонь гнева и горя баронета.

– Чёрт! Ад! Проклятье!

Он подозревал – он знал наверняка! – что Гай начал говорить, что эта… эта женщина – эта обманщица – укрывала ту девушку…

– Проклятье!

Эта катастрофа – дело рук итальянцев – итальянцев! Сэр Хелмсли потряс костылём в сторону своей небольшой картины Россетти и едва удержался, чтобы не швырнуть её в огонь вместе с двумя письмами, – проклятье! – от итальянских бандитов и американских пиратов!

– Любовь моя.

Гай крепко обнял Нэн в тесной прихожей дома на Денмарк-Хилл, откуда она, мисс Тествэлли и племянница Серафины собирались отправиться в кебе, ждавшем у входа.

– Дорогая, будь храброй. Мы встретимся в отеле «Булонь э де л'Юниверс».

Нэн, обняв его за шею, улыбнулась.

– С таким названием – как не добраться до греческих островов?

– А потом в Кашмирскую долину.

– Я…

Нэн прервалась.

– Что?..

У Нэн перехватило горло. Если бы она снова сказала ему, как счастлива, то расплакалась бы.

– Не мог бы ты кое-что для меня сделать? – спросила она вместо этого.

Гай прошептал:

– Что угодно.

И она сказала ему:

– Пожалуйста, привези дамское седло для моего ослика. Сомневаюсь, что их продают в Афинах.

В промозглой сырости станции Чаринг-Кросс пассажиры, отправляющиеся в Париж и Милан через Фолкстон-Булонь, и их провожающие суетливо сновали вокруг поезда, идущего к пароходу.

Английские джентльмены в дорожных шляпах, лакеи, несущие клетчатые пледы; французские буржуазные пары, укутанные по самые уши в предчувствии сквозняков в вагоне; шумные итальянские contadini[106], навьюченные припасами для двухдневного пути; лондонские носильщики, выкрикивающие: «Осторожно, пожалуйста!» – все они теснились в хаотичной смеси объятий, прощальных взмахов рук и звонких возгласов «бон вояж», «арриведерчи» и «до свидания». Племянница Серафины Анна, плащ которой окутывал её плотную фигуру в платье с турнюром, затмевала мисс Тествэлли в новом доломане, прощальном подарке Нэн, и саму Нэн – в ольстерском пальто[107] и маленькой аккуратной шляпке с вуалью.

Когда носильщик нашёл её купе, Нэн вошла в него и бросила свою сумочку, а затем, пока Анна раскладывала их дорожный багаж, она спрыгнула на платформу и с бьющимся сердцем обняла мисс Тествэлли, прижимая её к себе всё крепче и крепче.

– О, Вэл… Смогу ли я когда-нибудь?!.

Рыдая, когда проводник в третий раз свистнул, она отпустила гувернантку, бросилась к ступенькам вагона и забралась внутрь. Мгновение спустя Нэн высунулась из открытого окна купе и помахала рукой, улыбаясь и плача, когда, издав глубокое, тяжёлое «чух-чух», поезд тронулся.

Мисс Тествэлли смотрела, как он исчезает за пределами верфей, чтобы с лязгом пересечь Темзу и набрать ход, устремляясь к Ла-Маншу. Затем она развернулась и медленно побрела обратно по длинной платформе. Сдав свой платформенный билет у контроля, она пересекла большой зал с его едким запахом угольной гари и отголосками прощальных рыданий и скорбных гудков локомотивов. У выхода на Стрэнд она выпрямилась, поднесла руку к волосам, чтобы поправить выбившиеся из-под полей шляпы пряди, но вместо этого лишь взъерошила их и подняла свой сложенный зонт вверх. Устало взмахнув кнутом, извозчик заставил лошадь процокать к ней, узнав сигнал. Иной сторонний наблюдатель мог бы разглядеть в Лоре женщину-воительницу, вознесшую меч, чтобы повести в бой уцелевшее войско.