В Денмарк-Хилл, в юго-восточном Лондоне, Анабель Фолиат, или Тинтагель, называющая себя Сент-Джордж, была спрятана так надёжно, будто надела шапку-невидимку. Никто не знал, где она, кроме Лиззи (но она никому не говорила) и, конечно, мисс Тествэлли, которая написала, что не может покинуть Чемпионс, поскольку леди Гленлоу находилась в Оллфрайерсе с леди Брайтлингси, так как лорд Брайтлингси был тяжело болен.

Мисс Тествэлли ни разу не упомянула Твортов из Хонерслава.

Когда она приедет в Лондон, Нэн попросит её сообщить Гаю Творту её адрес, даже если, как она думала, мисс Тествэлли не одобряет её встреч с ним. Тогда он мог бы приехать или не приехать по своему усмотрению. Нэн опасалась, что он злится, потому что скандал заставил его отказаться от участия в выборах, но всё же верила, что он захочет увидеть её снова – хотя бы один раз. И она заверит его, что больше не будет никаких скандалов, вредящих его карьере, потому что она будет по ту сторону Атлантики… Каждый раз в этот момент, репетируя самоотверженную прощальную речь, Нэн прерывалась и отправлялась на прогулку по улицам Кэмберуэлла и Пекхэма, чтобы проветрить голову и придать себе решимости, – и возвращалась в дом Теставалья, добившись незначительного успеха.

Это был скромный кирпичный дом, стоявший вплотную к тротуару на пригородной улице, которая была застроена комфортабельными особняками, окружёнными просторными садами и населёнными состоятельными коммерсантами. Нэн знала от мисс Тествэлли, что семья владела домом с тех пор, как они стали беженцами, благодаря одному политическому деятелю, паршивой овце в стаде виноторговца (но не того виноторговца, чей сын, мистер Джон Рёскин, также живший на Денмарк-Хилл, стал апостолом Данте Габриэля и Братства прерафаэлитов). Сын-бунтарь продал право долгосрочной аренды старому Дженнаро Теставалья, тогда ещё молодому и пылкому, за символическую сумму в двадцать гиней. Бунтарь был усмирён, отслужил срок в качестве лорд-мэра и получил рыцарское звание, и на протяжении многих лет у семьи не появлялось нового покровителя, кроме (хотя сама она и не говорила об этом) Лауры Теставалья.

Анабель была беженкой в доме, который её мать назвала бы «низкосортным». За круглым столом, который протёр до дыр дешёвый турецкий ковёр в столовой, Дженнаро и две его старые сестры, добродушные и молчаливые, завтракали кофе и толстыми кусками хлеба без масла; другие их блюда состояли из супа и того, что они называли «пастой», ежедневно приготовляемой старой кухаркой и bonne à tout faire[91] Серафиной, вкупе с красным вином, которое покупалось кувшинами. Но этот же стол, на поверхности которого нет-нет да и оставались следы томатного соуса, служил Дженнаро для его прерывистой и неясной работы над исследованием Петрарки, а стены, как и во всех других комнатах, были уставлены книгами на нескольких языках и завешаны литографическими портретами патриотов Рисорджименто, а также выцветшими плакатами-манифестами учений, которые уже не считались крамольными. Анабель впервые оказалась среди людей, которые ценили – притом всегда – идеи превыше материальных благ; и она постигла благородство духа, превосходящее то, что даровалось по праву рождения благодаря норманнской крови.

Старый Теставалья, чьи чёрные глаза были тусклее, чем на портрете, не выказывал никакого любопытства относительно Пятой авеню или Уолл-стрит, разговаривая с Нэн, которую Лора представила как американку. Он запросил информацию о судьбе рабов, освобождённых президентом Линкольном, и о недавних работах синьоры Гарриет Стоу[92]. Пару раз его глаза так странно поблескивали, словно в них сливались эпохи, – он говорил Нэн не только о Гарибальди и Мадзини, но и о Вольтере, Вашингтоне и маркизе де Лафайет, а однажды даже о Бруте заговорщицким шёпотом, будто подтягивая невидимый плащ, чтобы прикрыть нижнюю часть лица, и оглядываясь через плечо из-под воображаемой, низко надвинутой шляпы.

Разговоры велись только за столом, во время приемов пищи, между которыми члены семьи Теставалья дремали, читали или медленно писали – за исключением тех случаев, когда Нэн, слишком беспокойная, чтобы читать, шла на кухню, где Серафина щедро делилась подробными сведениями о своих детях, и их детях, и о своём покойном племяннике, чья вдова, Анна, кузина из Флоренции, как раз гостила у неё. Грустноликая Анна, одетая как лондонка – в то время как Серафина одевалась точь-в-точь как в своей деревне в Калабрии, – сказала Нэн, что хочет вернуться в Италию.

– Но я жду, пока накоплю побольше денег в ресторане, где я работаю, – сижу на кассе… В Лондоне зарабатывают больше, но я бы предпочла уехать. – Чёрные глаза Анны вдруг заблестели слезами. – Италия красивее, и моя семья будет рада. У меня ностальгия по Италии, я… как это называется?

– Вы тоскуете по дому, – ответила Нэн, задаваясь вопросом, сможет ли она работать кассиром в ресторане, завидуя Анне и её семье, которую она осчастливит своим возвращением домой. Ночью, тоскливо глядя из окна своей спальни на крыши, верхушки деревьев и звёзды, Анабель думала о нью-йоркских отелях, в которых они с Джинни выросли. Вспоминала Саратогу. Свадьбу Кончиты. Пароход – и низкий, ничем не примечательный горизонт Нью-Йорка, удаляющийся, в то время как её сердце рвалось навстречу легендарной красоте, которую она надеялась найти в Англии. И мириады перемен, которые принесли с собой одно-единственное путешествие.

Теперь же ей предстояло путешествие обратно. Ибо она не могла остаться в Англии.

То, что она станет позором для всех, кого знала, не имело значения.

Она не могла оставаться здесь, так и не увидев Гая. Или, того хуже, однажды прочесть о его помолвке с подходящей партией… Как могла мисс Марч решить остаться, не только продолжая видеться со своим бывшим женихом, но ещё и поддерживая дружбу с его женой? Нэн когда-то искренне сочувствовала пожилой даме, чья любовь оказалась сильнее её гордости, но теперь она думала, что любовь мисс Марч, должно быть, была какой-то хилой, болезненной.

Нью-Йорк (куда ещё Нэн могла податься?) был для неё размытым образом: роскошные частные дома, как тот, что её родители построили на Пятой авеню и который мать подробно описывала в письмах обеим дочерям; безвкусные общественные здания, убогие трущобы, некрасивые, негармоничные улицы, шум, суматоха. И, главное, это город, где у неё не будет друзей. Все люди, которых они с Джинни знали, а также те, с кем общалась их мать, были заняты одним и тем же: вступали в брак или уже были в браке, рожали детей или выдавали своих детей замуж.

Она больше не будет jeune fille à marier[93], а будет разведённой женщиной, совершенно неподходящей для того общества, из которого она вышла, и вынужденной зарабатывать себе на жизнь.

«Я не могу позволить отцу содержать меня в награду за то, что превратила свою жизнь в сплошной провал», – подумала она, входя в гостиную с пером и бумагой.

Комната была обставлена в стиле, который декоратор её матери и миссис Элмсворт, возможно, окрестил бы «не новым, но практичным», и в ней царил ледяной холод. «И всё же, – подумала Анабель, – это Англия, и я бы предпочла остаться здесь». Вздохнув, она начала письмо своей гувернантке. «Пожалуйста, поблагодари твою анонимную подругу за её предложение, – написала она. – Но у меня не будет прислуги – не говоря уже о камеристке! Я должна найти способ обеспечивать себя в Америке. Не могу же я позволить отцу содержать меня – с какой стати ему это делать? Я рассчитываю на твой совет, когда ты приедешь. Я подумывала о том, чтобы учить маленьких детей, просто читать и писать или, возможно, работать в благотворительном приюте или детском доме. Я полагаю, они иногда предоставляют своему персоналу жильё и питание.»

«Это будет так увлекательно», – продолжила Нэн, сдавленно всхлипнув, – «оказаться в другом месте и иметь возможность помогать людям. Надеюсь на новую встречу. Передай мои наилучшие пожелания Китти и Коре».

Нэн знала, что не годится в гувернантки. Проживание в Денмарк-Хилле позволило ей по-новому оценить всех этих Марий, Элиз, Кристин, Франческ, Лаур (но Лора была единственная и неповторимая!), которые получали образование (некоторые из них даже знали греческий) от своих отцов и братьев, дабы обучать дочерей аристократии и поддерживать идеалистически настроенных мужчин-республиканцев того же сословия.

Нэн охватило беспомощное, одинокое веселье при мысли о том, как её мать – или мать Лиззи, или Кончиты – отправляет «девочек» зарабатывать на жизнь ради полковника, мистера Элмсворта или мистера Клоссона. Или Тедди де Сантос-Диоса!

Но веселье было недолгим. Она задумалась о шаткой, бедной, но при этом безропотной жизни мисс Тествэлли и потому отправила записку Вирджинии с просьбой встретиться с ней на следующий день между одиннадцатью и двенадцатью в… Она подумывала о парке или музее, но остановилась на соборе Святого Павла, который они с Джинни посещали как туристки, поскольку он был далёк от Мейфэра во всех отношениях – и в одиннадцать утра следующего дня она медленно прогуливалась по огромному купольному собору, где величественно звучала музыка практикующегося органиста, замирая и вновь взмывая в возвышенных новых аккордах.

Усталая и слишком напряжённая, чтобы отдаться музыке, Нэн села, опустила голову на ладони и пожелала, чтобы можно было обратиться к Джинни – необязательно для сочувствия, но для задушевной беседы. Они отдалились друг от друга, и всё же каким-то образом жизнь не рвала сестринских уз, а лишь делала эти узы более запутанными, чем тогда, когда всё казалось простым.

Она и Джинни играли и спали вместе, ссорились друг с другом, но и делились некоторыми своими мыслями. Однажды, когда Нэн было около девяти лет, Джинни доверилась ей, рассказав о странном воспоминании из раннего детства, когда ей было два-три года: она была на кухне и наблюдала, как мама у плиты помешивает что-то в горшке. Верила ли Нэн, что это могло быть правдой? Они серьёзно обсудили этот вопрос и решили, что Джинни просто приснился забавный сон. С тех пор ни одна из девочек больше никогда не упоминала об этом. Поднявшись, Нэн увидела, как к ней направляется Джинни, – лицо было скрыто вуалью, но её легко можно было узнать по изящному силуэту и элегантной, скользящей походке.

Когда они сели, Вирджиния приподняла вуаль и требовательно спросила тоном, средним между тихим голосом и громким шёпотом:

– Нэн, как ты могла со мной так поступить?

Это было совсем не то, на что Нэн надеялась, – в ней снова вскипел прежний яростный гнев.

– Я с тобой никак не «поступала»! – с жаром сказала она. Но когда Вирджиния нахмурилась, Нэн взяла себя в руки и тихо произнесла:

– Я не могу оставаться с Ушантом. Я уезжаю, и ведь так будет лучше для тебя, если я просто тихо исчезну, не так ли?

– Это не может быть «тихо», да и скандалов он не любит.

Когда Нэн озадаченно нахмурилась, Джинни, не вдаваясь в объяснения, вызывающе спросила:

– А что насчёт Гая Творта?

– С мистером Твортом ничего нет!

– Ты понимаешь, люди говорят, что Ушант собирается развестись с тобой?

– Ему придётся. Не из-за мистера Творта, но потому что я его бросила.

– Нэн, ты сошла с ума, – прошептала Джинни. – Я пришла сюда – рискуя быть замеченной! – потому что думала, ты, возможно, скажешь, что хочешь к нему вернуться.

– Нет. Я попросила тебя прийти, потому что хочу, чтобы ты кое-что сделала для мисс Тествэлли.

– Что? Кто? – Глаза Джинни, синие даже в полумраке нефа, расширились. – Почему?

– Ей понадобится найти новое место. Она не имела никакого отношения к моему уходу от Ушанта, я думаю, она не одобряет этого. Но все решат, что это она меня надоумила. Я не думаю, что она долго продержится в Чемпионсе. И кто теперь даст ей рекомендательные письма? Моя свекровь? Твоя? Леди Гленлоу?

Нэн прикусила язык. Она боялась, что Джинни спросит, почему леди Гленлоу должна сердиться, и не хотела раскрывать планы леди Гленлоу на её дочерей (или, вернее, на одну из них). Но Джинни не спросила, и Нэн быстро продолжила:

– Ты можешь ей помочь. Она прожила в нашей семье три года. Благодаря ей мы приехали в Англию – и ты скоро станешь новой леди Брайтлингси, главной маркизой. Напиши ей письмо, которое она сможет показать в агентстве по трудоустройству. Ты же знаешь, она просто блестящий педагог!

– Я не знаю, как это сделать. – Джинни никогда не была особо дружна с пером.

– Напиши «рада рекомендовать… давнее знакомство…». Ну, я уже всё написала. – Нэн передала Джинни лист бумаги. – Напиши что-то похожее и обязательно укажи, что ты Вирджиния Марабл, графиня Сидаун. Обещаешь?

– Я… постараюсь, – угрюмо произнесла Вирджиния. – Посмотрим. Только, если ты права насчёт того, что её станут винить, все придут в ярость, если узнают.

– Нэн, мне нужно идти, я должна быть…

Она встала.

Нэн, поднявшись вместе с ней, забыла свою обиду в порыве грусти и привязанности.

– Джинни, мы можем встретиться снова спустя годы!

С болью в сердце она обняла свою сестру, та поцеловала её в щёку.

– Прощай, Нэн. Мне, действительно, пора.

Вирджиния осторожно опустила вуаль и направилась к двери. Затем внезапно она обернулась.

– Джинни?

Нэн поспешно подошла к ней.

– Если ты поедешь в Нью-Йорк, – просто сказала Джинни, – мама тебя убьёт.

С крыльца Нэн наблюдала, как та спускается по широкой лестнице и грациозно садится в поджидающий кеб. Только на обратном пути в Денмарк-Хилл она осознала, что сестра ей ничего не обещала.

«Она никогда не даёт мне забыть, что я младше и неопытнее, – негодовала Нэн, подпрыгивая в душном, переполненном омнибусе, идущем на восток. – Мне всегда кажется, что я самая молодая в комнате… в омнибусе. Ушант решил, что я податливый ребёнок, но я сама это провоцировала. Я позволила себе влюбиться в Гая, убедив себя, что он мужчина „постарше“, и поощряла его думать, что я маленькая девочка. Но мне двадцать три года, я замужняя женщина, пережившая выкидыш, я собираюсь развестись – и я влюблена в мужчину, за которого не могу выйти замуж… который не захочет на мне жениться».

«По сути, я теперь обуза. И я устала, – пробормотала Нэн тем вечером, с отвращением разглядывая своё детское личико в зеркале, раздражённо расчёсывая свои безнадежно спутанные локоны, – устала быть простушкой». Она напишет Ушанту и отцу и попытается устроить своё будущее – как только увидится с Гаем. Она должна сообщить ему, что уезжает в Америку, и попрощаться цивилизованно, современно, как принято в девятнадцатом веке.