– Если её светлости нет, спросите, как её можно найти.

Гай Творт запечатал конверт и передал его своему камердинеру Сполдингу в тихом кабинете клуба, где он на время остановился, будучи в Лондоне.

Он был занят встречами с коллегами, с банкирами Сити, с представителями короля Греции, с производителями стальных рельсов и директорами железнодорожных компаний, у которых мог быть старый подвижной состав на продажу. Погружение в работу спасало его от мыслей об Анабель. Но всякий раз, как он отрывал голову от бумаг, её лицо, то с ямочками, то влажное от слёз, – лицо, играющее всеми красками эмоций, – возникало перед ним; и её мягкий голос, протяжные американские интонации, был мелодией, постоянно звучащей в его голове.

Гай не жалел о своём поспешном решении уехать из Англии. Он знал по опыту, что работа притупляет боль воспоминаний. Новое дело, новая страна – и новый язык. Его уверяли, что в Греции каждый, кто чего-то стоит, свободно говорит по-французски или по-английски, но он хотел общаться с простыми людьми, как он говорил по-португальски с рабочими в Бразилии, и выучил бы местный индейский диалект, если бы остался. Природный талант к языкам побудил его учителей направить его на дипломатическую стезю, где он, однако, обнаружил, что значение имеет только французский. Теперь же маленький седовласый старичок с античным профилем и архаичной гримасой, мистер Демосфен Гуссиас, дал ему несколько уроков современного греческого (греческий язык, преподаваемый в Итоне, был непонятен нынешним эллинам).

Он знал, что не сможет вечно повторять байроновское «Zoe mou, sas agapo»[85] (Анабель, sas agapo), словно ослеплённый любовью автомат. Но пока он постоянно видел перед собой бледное, потрясённое выражение лица Анабель и её трагические глаза, когда он налетел на неё в парке Чемпионса. Он не мог уехать, не повидавшись с ней. Он попросит прощения за свой грубый выпад, скажет, что уезжает, пожелает ей счастья и уедет.

Пока Гай обдумывал своё будущее, швейцар клуба принёс ему письмо от отца, в котором тот гневно требовал объяснений его отсутствия в Хонерславе и сообщал, что леди Гленлоу упомянула о скором возвращении её дочерей домой, а герцогиня покинула Чемпионс и остановилась у неких Робинсонов в Белфилде, недалеко от Лондона. – Анабель в Белфилде?! – Гай и сам мог бы быть там, если бы не написал миссис Робинсон, что не сможет приехать, сославшись на правдивый предлог неотложных дел. Они были бы под одной крышей… Возможно, и к лучшему, что он не поехал… он мог бы отступить от своего решения… Она всё ещё там? Теперь ему самому было бы крайне неудобно ехать… К тому же он не хотел видеться с ней в последний раз в толпе людей.

Сполдинг взял записку Гая, чтобы лично передать её Анабель в Белфилде, где слуга у двери сказал, что её светлость отбыла в Лондон. Затем Сполдинг отнёс записку в Фолиат-хаус, где лакей заявил, что её светлости нет дома, но тут же, оглянувшись, шепнул своему коллеге, что её светлости нет и в Лонглендсе. Это явное несоблюдение обязанностей Сполдинг, хотя и передал господину лишь основной смысл услышанного, расценил как признак серьёзных домашних потрясений. В поместье Твортов тоже царило смятение. Сполдинг был озадачен странным решением мистера Творта не баллотироваться в Лоудоне (он предвкушал честь быть личным камердинером члена парламента); и когда он услышал о переезде в дикие края, то решил, хорошенько всё обдумав, сказать своему нанимателю, что предпочёл бы остаться в Англии и рассчитывает на положительную рекомендацию.

Гай лично дважды ездил в дом в Мейфэре, но леди Сидаун не оказалось дома. Когда он в третий раз обратился с вопросом, наведавшись к леди Ричард Марабл, что жила неподалёку, ему сообщили, что леди Ричард вернулась в город. Пока он поднимался по узкой лестнице, застланной красным ковром, Кончита стремглав спустилась ему навстречу.

– Где? Ах, если бы я знала! – обернувшись к нему через плечо, говорила Кончита, ведя его в свою небольшую г-образную гостиную, где он покачал головой в ответ на предложение присесть и напряжённо стоял, пока она продолжала: – Как эта женщина могла лгать столь бесстыдно! – Увидев непонимающее лицо Гая, Кончита воскликнула: – Вы ничего не знаете о Бейнтон-хаус? – Она усадила его на диван и села рядом. – Там был Его Королевское Высочество, и Идина Чурт во весь голос – а вам известно, что, даже если она говорит тихо, получается пронзительный визг – она объявила всем присутствующим, что Нэн выманила у герцога восемьсот фунтов, чтобы отдать их вам…

Когда у Гая отвисла челюсть, Кончита всхлипнула:

– Идина Чурт опасная женщина; нужно, чтобы кто-то шёл перед ней, размахивая красным фонарём, предупреждая людей об опасности. Это мне Нэн одолжила деньги – пятьсот фунтов, не восемьсот! – деньги, в которых я отчаянно нуждалась, но теперь я жалею, что попросила их. Она моя лучшая подруга ещё с Саратоги, моя лучшая подруга.

Гай встал, одновременно напряжённый и сбитый с толку.

– Пожалуйста, леди Ричард, я ничего не понимаю… Почему, ради всего святого, эта леди Чурт хотела навредить Анабель?

– Да чтобы добраться до Джинни! Сидаун бросил её, чтобы жениться на Джинни! Вы что, не знали? – спросила Кончита. – Дорогой, все знали! И вот сейчас – видите ли, мы все были в Белфилде, и нас пригласили в Бейнтон, и Его Королевское Высочество пришёл туда. Он увидел Джинни, и все заметили, что он был сражён наповал. У него на руке висла Идина, но он просто забыл о её существовании. Так что, понимаете, это был второй раз, когда Джинни восторжествовала над Идиной…

Гай провел рукой по лбу.

– Итак, Идина прокричала, что Нэн получила деньги от герцога, чтобы заплатить вам, потому что вы были в спальне Нэн на Рождество.

Ошеломление Гая сменилась ужасом. Он в смятении смотрел на Кончиту, гадая, сошла ли с ума она или он сам, пока она неслась дальше со свой историей.

– Затем, когда мы вернулись в Белфилд, Нэн получила приказ от Ушанта приехать в Фолиат-хаус, хотя я не думаю, что он знал о Бейнтоне; общество дома Марлборо – это не его стиль. Так что она поехала, а потом вернулась в Белфилд – в кебе, дорогой! – и сказала нам, что ушла от Ушанта.

– Что?.. – почти вскричал Гай.

Кончита помолчала, будто только сейчас осознав особый интерес своего гостя к истории, которую она рассказывала. Когда она продолжила, то говорила с многозначительной улыбкой.

– Да! Она сбежала от него! И вот тогда, хотя никто, кроме Лиззи, не знал (поскольку мы все там пили чай), она уехала со всеми своими пожитками, правда, на самом деле она взяла только небольшой саквояж. Она даже оставила свою шкатулку с драгоценностями, по словам её горничной.

– Но куда, – спросил Гай сквозь зубы, – она уехала?

Кончита печально покачала своей красивой рыжевато-каштановой головой.

Визит к Кончите Марабл оставил Гая в смятении чувств. Он терзался из-за Анабель. Она – застенчивая, чуждая великосветскому обществу, откровенно искренняя и уязвимая – подверглась такой атаке, которая напугала бы даже опытную светскую львицу!

Но… она ушла от Ушанта! И если она действительно намеревалась освободиться от своего великолепного, но тягостного брака, то ему больше ничто не мешало бы признаться ей в своих чувствах. У них могло бы быть совместное будущее…

Однако действительно ли она ушла от Ушанта? Или леди Дик, в своей эксцентричной манере, преувеличивала? Или она оставила его только из-за ссоры, которую они оба могли бы захотеть уладить мирно, чтобы избежать скандала, по сравнению с которым инцидент в Бейнтон-хаус был бы ничем?..

«Более того, она может подумать, что я болтал лишнее – лгал о комнате Корреджо», – с горечью подумал Гай, идя по Парк-лейн.

Его разум всё ещё был полем битвы для надежды и страха, когда на следующий день он шёл по Холборну под унылым моросящим дождём.

Гай вывел свои юридические дела из семейной фирмы, когда посягательства отца на состояние, оставленное ему матерью, создали конфликт интересов и такой хаос, который мог привести в порядок только свежий взгляд. Адвокат, к чьему свежему взгляду он обратился, Энтони Грант-Джонстон, учился с ним в Итоне. Оба поступили в министерство иностранных дел, оба оставили его ради менее престижных, но приносящих больше удовлетворения карьер. Грант-Джонстон – он стал более коренастым, но его круглое веснушчатое лицо всё ещё обрамляли рыжеватые кудри – вёл переговоры с юристом инженерной фирмы о новом назначении Гая.

– Они хотят, чтобы ты выяснил, осуществимо ли строительство железной дороги в Греции. Исследование может занять несколько месяцев и, как я понимаю, целесообразность сомнительна?

– Десять лет назад американцы соединили Атлантический и Тихий океаны, завершив строительство Юнион-Пасифик. В Греции десять лет назад Пирей, порт Афин, был соединен с Афинами – в семи милях от него. – Гай перечислял эти факты по памяти, хмуро глядя на стену над головой Тони. – С тех пор ничего не изменилось. Вопрос в том, можно ли протянуть линию до Лариссы?

Гай встал и, сунув руки в карманы, прошёлся от своего кресла до окна, выходящего на Чансери-лейн, серую от мороси, и обратно.

– Вполне. – Тони искоса посмотрел на своего клиента. – Далее, имеется строительный проект в Индии, который, как я полагаю, может продолжаться ad infinitum[86]. Помимо оплаты, – Тони заглянул в папку с документами на своём столе, – они предлагают сделать тебя партнёром с долей в общей прибыли. Это заманчивое предложение – мне сообщить им, что ты согласен?

Когда Гай не ответил, он спросил:

– Есть сложности?

– Не с их условиями. – Гай прошёлся по комнате, чтобы снова полюбоваться видом Чансери-лейн, и обернулся: – Мне, пожалуй, стоит тебе кое-что рассказать.

– Прошу. – Тони откинулся на спинку стула и сцепил руки за головой.

Гай снова сел.

– Одна знакомая дама… – начал он и запнулся.

В колледже они, конечно, не говорили о личных делах. Родители, сёстры и братья, знакомые девушки никогда не упоминались. Когда Гай вернулся в колледж после похорон своей матери, он никому не сказал об этом, даже Тони, своему другу; и этот кодекс сдержанности не нарушался и в тех весьма редких случаях, когда они встречались с тех пор. Гай осознавал, что переступает некую черту, когда продолжил:

– Эта дама ушла от своего мужа. Так мне сказала её подруга.

Гай пересказал то, что он счёл сутью сбивчивой истории Кончиты.

– Если она на самом деле его оставила, – подчёркнуто сказал он в конце, – это не из-за меня. Она считает меня лишь другом. Но если… если её муж захочет с ней развестись, этот скандал, связывающий наши имена, может значительно усугубить её положение, – а всё сказанное этой Чурт было чёртовой ложью!

Гай понял, что он почти кричит с той же необузданной яростью, что и его отец.

– Тони, – сказал он спокойнее, – я не могу допустить, чтобы из неё делали посмешище. Она всего лишь девушка, да ещё и иностранка, без родственников здесь – то есть без мужчин из её семьи, кто мог бы о ней позаботиться. Не то чтобы я предполагал, что ее муж захочет огласки. Он пэр, фактически герцог, и питает отвращение к тому, чтобы о нём судачили.

– Независимо от твоих желаний я не вижу, как можно было бы избежать открытого скандала.

Мысли Тони почти зримо перебирали короткий список ныне здравствующих герцогов с иностранными женами.

– Она абсолютно невинна. Осмелюсь сказать, – пессимистично произнёс Гай, – адвокату непросто поверить в такую возможность.

– Поверить?! – Добродушное лицо Тони помрачнело. – Я знаю! Не как адвокат, а как брат. Он поднял лежавшее перед ним досье и ударил им по столу. – Муж моей сестры был животным. Он превратил её жизнь в ад. Она оставила его и… была неосторожна, не более! Но он натравил на неё детективов, и их показания были приняты судом. Она оказалась виновной стороной. – Тони оставил бумаги и испытующе посмотрел на Гая. – Я жил с ней некоторое время. Отчасти из-за неё я ушёл из министерства иностранных дел и готовился к экзаменам в её доме в Раннимиде. Рядом был коттедж, который леди Чурт – та самая леди Чурт – сдала каким-то весёлым американским девушкам. – Рот Тони скривился. – Я заходил туда пару раз, но их дуэнья дала ясно понять, что мне не разрешат привести мою сестру.

С неловкостью, присущей зарождающемуся доверию, Гай лишь медленно произнёс:

– Я понятия не имел… Какой ужасный мир…

Он глубоко вздохнул.

– Ну, теперь ты знаешь, кто эта дама… Ей всего двадцать три – от силы. Как я могу уехать, оставив её в бог весть каком положении?

Тони снова обрёл хладнокровие.

– Если ты хочешь ей помочь, не появляйся с ней на людях. Прежде всего, помни, что в подобных случаях всегда есть вероятность примирения; тем более следует быть осмотрительными.

Видя, что эта идея не пришлась Гаю по душе, он забарабанил пальцами по столу.

– Она считает тебя «другом». А ты?..

Гай с облегчением откровенно признался:

– Если она действительно ушла от герцога, я попрошу её выйти за меня замуж. Но она всегда видела во мне лишь друга, а теперь может винить меня за то, что её имя фигурирует в этой лживой сплетне. И, возможно, она будет права, считая виноватым меня.

Он вскочил и снова зашагал от окна и обратно, вспоминая об инциденте в комнате Корреджо и о том, как молва его исказила.

– Только вот – если бы ты её знал, ты бы понял, что невозможно связать её с чем-то низменным. Она кристально чиста.

Оперев кулаки о край стола Тони, Гай отчаянно произнёс:

– Я должен её увидеть.

Тони неодобрительно посмотрел на него.

– Очевидно, эта клевета может заставить герцога и его людей поверить, что у него есть более веские основания, чем оставление супруга, – он имел право удерживать её в своём доме, знаешь ли. Они могут заявить о прелюбодеянии. Правда не имеет значения – будь она чиста как снег, клеветы ей не избежать. – Он настойчиво продолжил, несмотря на возмущённое ворчание Гая: – Если ты с ней увидишься, не дай людям об этом узнать. Я постараюсь выяснить, что происходит. Будь готов к сыщикам. К мелодраме. Не появляйтесь вместе.

Тони встал и хлопнул друга по плечу.

– Появляться вместе! – Гай коротко усмехнулся. – Я даже не знаю, где она.

Вечер был ясным и безветренным, в звёздном небе сияла полная луна, и было прохладно.

Люди, переходившие Вестминстерский мост, спешили, в то время как Гай, опершись о парапет, повторял про себя: «Я даже не знаю, где она». Корабли, башни, купола… вид был столь же прекрасен при луне, как и на рассвете. «Бесчувственным был бы тот, кто мог бы пройти мимо зрелища, столь трогательного в своём величии… Значит, я бесчувственный, – подумал молодой человек, – ибо все мои мысли только об Анабель Тинтагель». Увидит ли он её, чтобы попрощаться навсегда, или уговорит уехать с ним?

Неуверенность и неизвестность были для него в новинку. В то время как его отец, пожалуй, отличался склонностью к путанице, поступки, которые Гай совершал необдуманно, обычно оказывались столь же разумными, как если бы они сознательно основывались на «usage et raison»[87]. Он сменил профессию без мучительных раздумий – но это был логичный ход, чтобы спасти Хонерслав. Конечно, была Пакита, – но это совсем другое. Его новое решение было способом бегства, и, хотя рассудок уверял его, что всё получится, сердце настаивало, что любое возможное счастье зависит от того, чтобы Анабель была… по крайней мере, не несчастна. Если бы он уехал, зная, что она глубоко несчастна в своём браке…

Как так вышло, что она стала для него важнее всего на свете? Он не планировал, не ожидал этого. Когда он вернулся из Бразилии, он почувствовал прежнее влечение, но она была одновременно и недосягаемой герцогиней, и «бедным созданием», которое он хотел оберегать, – и его покровительство включало в себя защиту её от чрезмерной привязанности к нему… Как же самодовольно! Он полагал, что ему не грозит опасность, что привязанность перерастёт в страстную любовь. Будучи старше и опытнее, он мог контролировать ситуацию!.. Затем в некий неопределимый момент entre chien et loup[88], он влюбился так неистово, словно она была роковой женщиной, а он – безусым юнцом; так глубоко, словно Пакита и другие женщины, которых он любил, были лишь прелюдией. Ему пришла в голову фраза: «Дважды или трижды я любил тебя, прежде чем узнал твоё лицо или имя». Гай чувствовал себя так, будто тонул в ложбинах волн – не в лёгкой ряби Темзы при лунном свете, но в исполинских бурунах открытого моря.

Он постарается сделать так, чтобы было лучше для неё. Но он должен её увидеть.

Гай снова наведался в дом леди Сидаун – хотя свет в окнах и звуки фортепиано указывали на присутствие людей наверху, её всё ещё не было дома. Она, возможно, укрывала свою сестру от мужчины, с которым ложно связывали её имя. Из-под арки под ним показался полицейский катер. Полиция! Гай вспомнил предупреждение Тони и испугался за Анабель… Но если бы Тинтагель нашёл её, то вместо того чтобы подавать на развод, он мог бы упрятать её в каком-нибудь отдалённом помещении Фолиата, гнетущем, как темница…

Такие идеи могли прийти в голову инженера только из-за разыгравшегося воображения. Горя как в лихорадке, Гай вдруг ощутил холод. Он поднял воротник и покинул мост, когда начал бить Биг-Бен. Последний, седьмой удар прозвучал, когда он вошёл в Палас-Ярд и спросил достопочтенного Гектора Робинсона, который сразу же подошёл к нему в оживлённом вестибюле палаты парламента, с полным энтузиазма румяным лицом.

– Надеюсь, вы передумали насчёт Лоудона, Творт? Вы нужны партии.

– Приятно слышать. – Гай пожал ему руку. – Но я уезжаю из страны и надолго. Мне нужно повидаться с герцогиней Тинтагельской по делам моего отца (ложь, которую Гай решил придумать заранее) или хотя бы передать ей письмо, прежде чем уехать. Кажется, она жила у вас – не знаете ли, как её найти?

– Её нет в Фолиат-хаусе? – начал Гектор с притворной наивностью. Он всегда испытывал неприязнь к представителям старинного дворянства с их непринуждённой самоуверенностью, которая несправедливо давалась им от рождения. С тех пор как он узнал о снятии Твортом своей кандидатуры (хотя его поддерживал герцог!), Гектор также испытывал презрение, смешанное с удивлением, к человеку, который мог сознательно разрушить свою собственную карьеру. И в парламенте ходил слух, что Творт уезжает за границу (некоторые говорили, в Южную Африку), – слух, который мистер Робинсон теперь мог озвучить своим коллегам как подтверждённый! Мистер Робинсон как никогда прежде ощутил опьянение от того, что он является своим человеком в самом сердце столицы мира.

План Лиззи предполагал, что Гай узнает, где Нэн. («Пока они не встретятся, ничего не произойдёт, – утверждала она, – если он уедет за границу, не повидавшись с ней, всё может сойти на нет. Она может вернуться к герцогу, или он может обвинить её в оставлении супруга, что займёт целую вечность».) Но Лиззи не хотела, чтобы все знали, что это она сказала Творту о местонахождении Нэн. Когда пришло сообщение о том, что человек Гая должен доставить письмо герцогине, Вирджиния была в комнате, и поэтому Лиззи велела своему слуге просто сказать, что герцогини уже нет в Белфилде. Гектор мог теперь смело передать эту информацию. Но, увидев осунувшееся лицо Творта, он заговорил, движимый внезапным сочувствием, а также расчётом:

– Если нет, то я полагаю, что она уехала к своей бывшей гувернантке, мисс, ах…

– Тествэлли. Мисс Тествэлли. Где она живёт?

– На Денмарк-Хилл. Номера я не знаю.

– Спасибо, Робинсон.

Гай крепко пожал Гектору руку.

– Он уезжает из Англии! Хотя куда едет, не сказал. Кто-то сегодня вечером обмолвился, что в Турцию. И шепчутся, что Тинтагель предпринимает меры… Только представь, – пробормотала Лиззи, – из всей нашей компании именно крошка Нэн вляпалась в скандал! Ирония судьбы.

Гектор вернулся домой в десять и сидел в своём кабинете, окружённый кипами «белых книг»[89] и стопками «хансардов»[90], с виски с содовой под рукой и Лиззи напротив, у камина. Все их гости, кроме Мэйбл, уже ушли.

– И скандал по большей части ложный, – добавила Лиззи.

– По большей части? – В тоне Гектора прозвучал вызов. – Есть ли в этом хоть какая-то правда?..

Лиззи дипломатично отнеслась к вопросу как к просьбе об информации.

– Нэн, конечно, влюблена в Гая Творта, но я не думаю, что между ними что-то «происходит». И я не думаю, что она сбежала от герцога, потому что рассчитывает выйти замуж за Гая. Но никто не поверит в то, что всё это невинно, когда сплетни разносятся так, как сейчас… Мэйбл говорит, что Мэббит, когда паковала вещи Нэн для отправки, с ханжеским видом заявила ей, что «была уверена, будто нет ничего правдивого в словах главного конюха в Чемпионсе о свидании её светлости с мистером Твортом в парке однажды утром».

Гектор презрительно хмыкнул.

– Мы все в руках наших камеристок, – философски заметила Лиззи, – хотя как Мэббит могла так говорить о Нэн, которая была к ней настолько добра! Мэйбл её ненавидит.

– Зачем тогда её держать?

Бывали моменты, когда Гектор желал дистанцироваться от махинаций своей жены.

– Ставки высоки, – напомнила ему Лиззи.

– Но как ты собираешься свести Мэйбл и герцога?

Лиззи предпочла проигнорировать личное местоимение.

– Помнишь ту забавную малышку Джеки Марч? Она близка с леди Брайтлингси и дружна со вдовствующей герцогиней. Мэйбл, конечно, нанесёт ей визит – она же представила нас Лондону, ты знаешь. У Мэйбл есть прекрасная вещица из старинного серебра, которую она купила на аукционе, чтобы подарить ей. Работа Пола Ревира – кажется, он был предком мисс Марч.

По непроницаемому лицу Гектора было видно, что он совершенно не знает имени предка мисс Марч, мастера серебряных дел, но Лиззи, не сбавляя темпа, продолжила вводить его в курс дела. – Её конёк – «налаживание социальных контактов», особенно сватовство. Бунгало в Раннимиде – её идея. Она, разумеется, упомянет Мэйбл в разговоре с вдовствующей герцогиней. Это нужно сделать в первую очередь.

– Но если мисс Марч способствовала заключению брака Анабель, захочет ли она поддерживать другую кандидатку в герцогини? – Парламентские обороты звучали в речи Гектора совершенно естественно.

– Она не имела к этому никакого отношения! Если кто и поспособствовал – герцогу, я имею в виду герцога, а не Нэн, это ведь герцог хотел быть с Нэн, а не наоборот, – так это мисс Тествэлли. Знаешь, я почти уверена, что мисс Марч и леди Брайтлингси прочили в жёны Сидауну меня, а не Джинни.

– Мисс Марч и я, – задумчиво добавила Лиззи, – понимаем друг друга.

Гектор воздержался от комментариев.

– Что дальше?

– Лорд Брайтлингси тяжело болен. Говорят, ему осталось жить считаные месяцы.

Когда привлекательное лицо Гектора просияло при получении новой порции новостей, Лиззи продолжила:

– Герцог, его племянник, будет гостить в Оллфрайерсе у нового маркиза и новой маркизы – Сидауна и Вирджинии.

– Маркизы – благодаря тебе.

– И теперь её очередь помочь нам.

– Но послушай! – Гектор счёл своим долгом указать на изъяны в женской логике. – Герцог не захочет иметь ничего общего с сестрой Анабель.

– Вирджиния ясно даст понять, что отрекается от Анабель – а она, поверь мне, так и сделает, она просто кипит от злости! – и примет сторону семьи Фолиат-Марабл. В числе гостей в Оллфрайерсе будет одна из её старейших подруг, миссис Уиттакер, которая является крёстной матерью нового маленького лорда Сидауна и, следовательно, членом семьи.

– Ах! – Это было намёком на благоговение перед материнством и церковью. – Я не подумал об этом, – благородно признал Гектор.

– Джинни также позаботится о том, чтобы наша милая старушка мисс Марч тоже была там. Она будет во вдовьем платье, как и леди Б., я не сомневаюсь, скорбя по лорду Б., который её отверг! – Лиззи рассмеялась, явно забавляясь этим чудачеством. – Мне сказали, она относится к Сидауну как к родному сыну, так что, полагаю, Джинни ей – как невестка! Они с Джинни представят Мэйбл вдовствующей герцогине – а значит, и герцогу!