Когда герцогу Тинтагельскому доложили, что герцогиня покинула Фолиат-хаус через дверь, ведущую в конюшенный двор, он сказал: «Очень хорошо» – и отпустил вестника. В тот вечер он ужинал в одиночестве и в полной тишине.

Вдовствующая герцогиня тщательно прививала его натуре, и без того осторожной, лишённой чувства юмора и недоверчивой к себе, гордость своим положением и почтение к обычаям. Но ни натура, ни достижения не сделали её сына способным к насилию. Он мог терпеть, мог сопротивляться, упираться, мог настаивать и (как только что доказал) даже угрожать, если был убеждён в своей правоте. Но он знал, что не сможет применить физическую силу. Священный долг Анабель рожать столько детей, сколько он сочтёт необходимым, был также юридическим обязательством. Он мог поручить полиции найти её, куда бы она ни сбежала (вероятно, к одной из своих американских подруг), и вернуть её силой. Но, если оставить в стороне отвратительное публичное зрелище, что, если, будучи возвращённой ему, она останется непокорной? Должен ли он будет выломать дверь в её комнату или приказать слугам сделать это?

Это невозможно. А что, если он войдёт в её комнату? Герцог попытался представить… «Возможно, если бы я был достаточно зол, – подумал он, – но… и сколько раз придётся так делать?» У него должен быть сын. У него должно быть больше одного сына. Но его мать, при всей её добросовестности, родила шестерых девочек, прежде чем появился он… Пытаясь удержать Анабель в Фолиат-хаусе, фактически приказав слугам запереть дверь, он зашёл так далеко, как только мог. Само это событие, ошеломляющий факт того, что она сбежала из его дома через чёрный ход на глазах у конюхов, – а также усилие, чтобы сохранять невозмутимый вид, отсрочили полное осмысление сцены с Анабель. Лишь только он осознал, что ревность может быть уместной, как тут же, будучи дисциплинированным человеком, не стал потворствовать этой эмоции. Только когда герцог удалился в свою большую и мрачную спальню и отослал камердинера, он позволил себе задуматься над её словами о том, что она «любит» другого мужчину. Он поверил её заверениям, что ничего недостойного не произошло: тот мужчина ничего не знает. Однако ему вспомнилось, что она солгала о пятистах фунтах, предназначенных на благотворительность. Ему также вспомнилось лицо его матери на Рождество, когда она говорила о нескромности Анабель в комнате Корреджо, и на следующий день, когда он сообщил ей, что Анабель отказывает ему в супружеских обязанностях. Теперь он понял, что ревность была неуместна. Это был случай воровства.

Анабель утаила нечто, принадлежавшее ему. Вор похитил это (или собирался похитить) у неё – то есть у него. Дело было не в том, что он потерпел неудачу как муж. Расположение Анабель, и так непостоянное, было обращено к другому. Погружённый в размышления, герцог толковал свои несчастья сквозь призму очень личного мировоззрения. Бога англиканской церкви он видел Мастером-Часовщиком – тот спроектировал вечный механизм, который Он постоянно заводил и который не нуждался в починке, за исключением тех случаев, когда его повреждали нигилисты или республиканцы. (Или, добавил теперь герцог к списку нарушителей спокойствия, – своенравные жёны.)

Будучи слишком скромным, чтобы на практике претендовать на нечто большее, чем уход за обычными часами, – в этой области тайного удовольствия герцог всегда имел свои мечты. В Итоне он с энтузиазмом следил за новостями о постройке и триумфальном публичном открытии Биг-Бена, а затем принялся изучать и зарубежные достижения. Те часы в Мюнхене с их жестикулирующими механическими фигурами в виде короля, королевы и музыкантов почти соблазнили его отправиться в путешествие, чего не сделали ни Колизей, ни Альпы.

Не выезжая за границу, он придумал ещё более прекрасное чудо-творение: с первым ударом полудня распахнулись бы дверцы на платформу, и на неё по порядку выходило бы множество деревянных фигур, сияющих позолотой и ярчайшими красными, зелёными, оранжевыми и фиолетовыми красками. Король с королевой кланялись бы друг другу, епископ в митре поднимал бы свой посох, солдат целился бы из ружья, кузнец бил бы по наковальне… каждая фигура исполняла бы свою божественно предначертанную, божественно рассчитанную по времени роль. Микрокосм человеческого общества, которым герцог имел неотъемлемое обязательство управлять, не соответствовал его идеалу. Герцогиня не делала реверансов герцогу, или вдруг появлялась на месте доярки… или же ключ в её спине начинал бешено крутиться, и пружины разлетались в стороны.

Для неё было типично выйти на улицу с непокрытой головой! Откуда (как, оправдываясь, вопрошал герцог весь мир) он мог знать, что она не просто пошла в свою комнату, если она оставила свою шляпку в его кабинете?

Но хотя герцог верно оценивал несовершенство Анабель, он признался себе, что не справился. Он хотел найти юную деву, чья ножка, под его тщательным воспитанием, привыкла бы к хрустальной туфельке. Возможно, благоразумнее было бы искать женщину, чьи стопы были уже сформированы, чей диапазон характеристик можно было бы проанализировать, как у скаковой лошади… Но подобные мысли, непреодолимые, как неисправный механизм в спине деревянной Анабель, заставили его вернуться к своему отвращению к женитьбе на женщине, которая хотела выйти замуж за герцога… Он жаждал Недостижимую Её, которая ценила бы его положение, но не желала бы выйти за него замуж из-за герцогства.

На следующее утро он отправился по Сент-Джеймс-стрит в свой клуб. Он хотел избежать взглядов слуг, брошенных украдкой – понятно, что они были! – и не услышать ничего, что напоминало бы ему о жене, но он забыл, что эта история вышла далеко за пределы его дома. Его клуб был клубом тори. Творт из Хонерслава – о котором Анабель то упоминала, то снова умалчивала, – снял свою кандидатуру с дополнительных выборов в Лоудоне, сославшись на «личные обстоятельства», и не менее трёх членов клуба, среди которых был почтенный лорд Сент-Олфонт, крёстный отец герцога, намекнули, что ходит слух, будто Творт собирался покинуть страну. Перед тем как отправиться домой, герцог написал письмо и позвонил слуге, чтобы тот доставил его на Ченсери-лейн.

На следующее утро в одиннадцать часов мистер Сирил Динсмор из «Динсмор, Фортескью и Форд» провёл герцога в самое сердце лабиринта темноватых комнат, заставленных коробками с документами, и поинтересовался, здоровы ли его светлость и герцогиня; он сожалел, что не имел удовольствия видеть её светлость со дня свадьбы. Он быстро моргнул три раза, когда герцог мрачно произнёс:

– Брак должен быть расторгнут. Она оставила меня. У входа в конюшенный двор на глазах у моих слуг.

Динсмор, чья морщинистая физиономия наводила на мысль о том, что он сидит на диете из чернил и пергамента, был дедушкой четверых маленьких детей, с которыми он играл в крикет на лужайке каждый уик-энд, когда позволяла погода. «Бедный мальчик, – подумал он, – вот почему он пришёл сюда сам, вместо того чтобы вызвать меня к себе. Но какая очаровательная девушка! Бедный мальчик?! Да вы просто болван, сэр!»

– Неформальное раздельное проживание, – предложил он, – нередко завершается примирением.

Герцог поджал губы.

– Это невозможно. Брак должен быть расторгнут.

– Ваша светлость предполагает развод? На каком основании? Дезертирство? Супружеская измена?

– Она сказала мне, что она… испытывает сердечную привязанность к кому-то другому, но что не было ничего предосудительного. Я верю, что она говорит правду. Я верю…

Герцог с еще большей убеждённостью добавил:

– В течение двух лет она отказывалась… продолжить герцогский род.

Вздохнув, мистер Динсмор (сложённый именно из такого теста, из которого лепятся в высшей степени успешные семейные стряпчие) отбросил сентиментальные соображения. Он ловко задавал вопросы и быстро понял, что ответы складываются в весьма знакомую картину.

Герцогиня просила денег для некоего лица, которого она назвать отказалась, но который желает покинуть супружескую обитель, но не из-за мужчины, которого она, как сама призналась, «любит», но чьё имя также не назвала. Мистер Творт внезапно отменил свои политические планы и, по слухам, собирался покинуть Англию и своё родовое поместье.

Установив эти факты, мистер Динсмор несколько мгновений размышлял, прежде чем высказать своё мнение.

– Безусловно, отказ выполнять то, что один учёный правовед назвал… – он кашлянул, – «наиболее очевидным долгом жены», является основанием для развода, равно как и оставление супруга. Если же имела место измена, соответчик мог быть заключён в тюрьму и привлечён к возмещению ущерба. Если стороны будут застигнуты in flagrante delicto[82]…

Лицо герцога сморщилось.

– Я предпочитаю, – брезгливо произнёс он, – избегать шумихи.

– Ваша светлость слишком молоды, чтобы помнить, как герцогиня Ньюкаслская покинула супружескую обитель – с иностранцем низшего сословия, неким мистером… Опдебеком.

Мистер Динсмор презрительно прищёлкнул языком, произнося это неблагозвучное имя.

– После шумихи и погони по всему континенту они были пойманы, хотя и использовали псевдонимы… Вот это была сенсация! И пресса, герцог, сегодня куда разнузданнее.

– Я лишь хочу, чтобы с этим было поскорее покончено, – мрачно сказал герцог, – как можно скорее и как можно тише. Я не хочу, чтобы кого-то наказывали штрафом или тюремным заключением, или, или… Я не мстителен. Я лишь хочу никогда больше её не видеть.

Он повернул к своему советнику гордое, холодное лицо, в то время как его пальцы двигались, словно скручивая какой-то крошечный предмет.

– Я должен быть в Лонглендсе на заседаниях окружного суда присяжных и хочу определиться с планом, прежде чем…

Мысленно добавив: «узнает моя мать», мистер Динсмор предложил:

– Если так, ваша светлость, давайте рассмотрим варианты.

С момента неожиданного визита Анабель мисс Джеки Марч переживала изумление, чередующееся то с ужасом, то (о да!) с чем-то вроде ликования, от поведения, столь отличавшегося от её собственного. Она чувствовала симпатию к соотечественнице, которая показала, что хотя бы одна американка пренебрегла величайшим браком в Соединённом Королевстве! («За исключением королевских – скрупулёзно поправила себя мисс Марч, – но, конечно, королевские браки нерушимы».) Она не могла поставить под угрозу круг знатных друзей, который составлял саму её жизнь, мало чем могла помочь, и ничем – открыто; однако были небольшие нюансы практического характера, о которых дорогая, такая интеллектуальная Лора, скорее всего, и не подумала. Мисс Марч слышала, как вдовствующая герцогиня поздравляла себя с тем, что нашла для своей «идеальной невестки» камеристку, преданную Семье. Она открыла причудливую коробку из папье-маше, просмотрела её содержимое, пробормотала: «Да, эти подойдут» – и достала лист писчей бумаги. На её нежном, увядающем лице появилась озабоченная морщинка, когда она начала письмо, в котором отмечала «моей дорогой Лауре», что, очевидно, у Анабель должна быть преданная ей служанка:

…Увы, женщина, готовая служить даме в таком своеобразном положении, как у А., вероятно, предоставит «рекомендацию» от актрисы или того хуже! Однако я знаю двух порядочных женщин, которые могли бы поступить на службу к А. Подробности прилагаю.

Моё имя не должно упоминаться в этом деле.

Кто-то, возможно, посчитает моё желание помочь А. кощунственным; но мой дорогой Отец, которого уважали не только его прихожане в Саут-Брейтри, но и весь Восточный Массачусетс, придерживался взглядов на положение замужних женщин, которые он сам называл «неортодоксальными, но не нехристианскими»! Ни одна из этих женщин не обладает опытом в парикмахерском деле, но это, с чем Вы согласитесь, не имеет большого значения в этих весьма экстраординарных обстоятельствах!! Я всецело полагаюсь на то, что Вы ни словом не обмолвитесь о моём участии! Верная Вам любящая подруга, Дж. М.

Когда мисс Тествэлли доставила Коризанду и Кэтрин, до изнеможения восхищённых своим опытом, пережитым в роли подружек невесты в Норфолке, обратно в Чемпионс, леди Гленлоу там не было. Она оставила записку, в которой объяснялось, что леди Брайтлингси умоляла её приехать в Оллфрайерс, так как лорд Брайтлингси был серьёзно болен. Сидаун и лорд Ричард собрались навестить отца, но ей нужны были компания и поддержка леди Гленлоу.

Мисс Тествэлли, сидя одна в гостиной, прочитала записку с живейшим интересом. Её мысли унеслись к бедной глупышке Джеки Марч, письмо от которой лежало рядом с запиской леди Гленлоу и которая не должна была узнать о смертельном недуге рассеянного пэра, увидев его имя среди некрологов в утренней газете. «Моя дорогая, – написала она, – у меня печальная новость, которую я хотела бы сообщить Вам лично, зная, как Вы будете огорчены, узнав…» Она была уверена (говорилось в постскриптуме), что А. будет благодарна за любезное предложение относительно камеристки, сделанное некой неведомой подругой. Милая Джеки обладала вздорной наивностью американской старой девы; нет – мисс Тествэлли быстро расширила своё обобщение – наивностью американки. В отличие от англичан, она всегда верила в лучшее.

– Тогда как ничто дурное под солнцем не может меня удивить… Не то чтобы, – пробормотала мисс Тествэлли, изящно пожав плечами по-итальянски, – я сама была совсем уж англичанкой, старой девой или нет.

Джеки занимала уютный уголок в самом центре светского общества – она отлично ладила с леди Чурт и с невинностью страуса помогала устраивать браки, которые зачастую были, в лучшем случае, браками по расчёту. По всей видимости, ей и в голову не приходило, что Анабель могла быть преступно влюблена в кого-то. (Широта взглядов преподобного мистера Марча, вероятно, не распространялась на адюльтер.) Или, если это и приходило ей в голову, Джеки полагала, что Анабель испытывает те же возвышенные чувства, что и она к лорду Брайтлингси. Мисс Тествэлли давно решила, что только неискушённость в сердечных делах позволяла мисс Марч преданно следовать за теми самыми людьми, что её оскорбили. Это, а также – была ли то причина или следствие? – искажённое чувство реальности. Френолог, прощупывающий эту хлопотливую головку под её кудрями – настоящими и фальшивыми, – несомненно, был бы поражён развитием у мисс Марч «шишки» самообмана.

Ещё более занятная новость, ожидавшая мисс Тествэлли в Чемпионсе, заключалась в том, что сэр Хелмсли Творт из Хонерслава в очередной раз упал и вновь оказался на костылях, бедный джентльмен. После минутного разочарования и беспокойства она почувствовала постыдное облегчение, что ей не придётся тотчас же обсуждать с ним его сына, скрывая при этом то, что она узнала от Анабель.

На следующий день после своего возвращения она получила корзину жёлтых роз из оранжереи Хонерслава и корзину румяных гроздьев из виноградника, с запиской, красноречиво выражающей досаду сэра Хелмсли: он не может вынести тряски в карете, даже если его путь лежит к его Лоре – чьего утешительного присутствия он так жаждал, по причинам trop complexes et pénibles[83], чтобы доверять их письму. Мисс Тествэлли с невозмутимым видом попросила человека, принёсшего дары, поблагодарить сэра Хелмсли от своего имени и от имени юных леди, а также передать их наилучшие пожелания скорейшего выздоровления.

Позднее в тот же день, после разговора с посыльным из Хонерслава, который отобедал внизу, экономка подошла к мисс Тествэлли в холле с жадным любопытством в глазах:

– Говорят, сэр Хелмсли просто вне себя из-за того, что мистер Гай не будет заседать в парламенте. Право же, он сошёл с ума!

Сложив руки на внушительной груди, обтянутой шерстяной чёрной тканью, женщина замолчала, явно ожидая обстоятельного разговора. Мисс Тествэлли лишь кивнула и бросила неопределённое «А?» и прошла мимо неё в библиотеку. Отказ сплетничать о Семье помогал ей сохранить самоуважение, которое часто уязвляли презрение или бестактная невежливость со стороны знати. Перенеся более чем достаточно «плевков в достоинство из недостойных уст»[84], (не то чтобы она всегда была терпелива!), мисс Тествэлли иногда напоминала себе, что образованные греки, которым римские граждане доверяли воспитание своих сыновей, имели правовой статус рабов. Это было горькое утешение. Более здоровую отдушину она находила в насмешках своего живого, дерзкого ума над нелепостями сильных мира сего. Но она не стала бы болтать о них – даже если это отдалило от неё домашнюю прислугу, уже враждебно настроенную к тем, кто задаётся, хотя носит штопаную одежду!

Как и все в графстве, Лора Тествэлли знала о почти преступной расточительности сэра Хелмсли Творта. (Она обнаружила ложность слухов о том, что его сын тоже был безответственным и женился по расчёту.) Она слышала о легендарных, неконтролируемых приступах ярости сэра Хелмсли, отвратительных и даже опасных, и из личных наблюдений знала, что он был тщеславен (но какой мужчина не таков?).

При всём этом сэр Хелмсли имел не только особый шарм в своей суровой манере, но и был весьма образован. Измученный физическими страданиями, он стал находить удовольствие в обществе женщины, которая читала Петрарку, и игриво отождествлять её с Лаурой – гораздо более интересной, как он утверждал, чем Беатриче Данте, и которая смогла вдохновить на настоящую человеческую любовь, а не на вялую идеализацию!

Гувернантка почувствовала изумлённую благодарность за то, что он находил её привлекательной как женщину. Именно так, вероятно, чувствовала бы себя Дафна, превращённая в дерево, – а точнее, в лавр, подумала Лора с лёгким смешком, – если бы она обнаружила, что вновь обретает мягкую, чувственную женскую плоть. Что же до того, что сэр Хелмсли предлагал Золушке средних лет невообразимое утешение в виде крова и защиты… предлагал положить конец страху и одиночеству, которые сдавливали её горло в полночь…

Мисс Тествэлли – сэр Хелмсли предпочитал называть её мисс Теставалья, в честь её выдающихся предков, – была слишком хорошо знакома с разочарованиями, чтобы осмелиться поддаться надежде. Существовали препятствия для их союза, о которых сэр Хелмсли почти наверняка ещё не подозревал, ибо он верил, что его сын всё ещё свободен от сердечных привязанностей. Что было бесспорно, так это то, что её работа в Чемпионсе подходила к концу. Однако суждено ли ей стать баронессой или кануть в борьбе за пропитание без каких-либо рекомендаций знатных дам, – это было во власти капризных богов, которых мисс Тествэлли хорошо знала.

Предвидя день, когда она навсегда покинет своих учениц, она строго вернула их после недель легкомыслия к школьным занятиям; и пока Кора и Китти, покладистые, хоть и не слишком прилежные, корпели над заданиями по французскому языку и истории искусств, она составила список для чтения, который отдала им на занятии, проведённом не в классной комнате, с её пережитками детской, а в библиотеке. Некоторые авторы книг из списка были им знакомы, о некоторых они должны были знать и были бы рады узнать со временем.

– Шекспир, мистер Мэтью Арнольд, мистер Браунинг. «История философии» Гамильтона. «Песни Древнего Рима» лорда Маколея. «Опыты» лорда Бэкона. Прочтите «Джейн Эйр» (хотя некоторые её не одобряют). «Основы логики» Коппе. Гомер в переводе Поупа.

Две пары фарфорово-голубых глаз, устремлённых на неё, становились всё шире и голубее. Гувернантка закончила, улыбаясь:

– И я надеюсь, вы прочтёте «Триумф свободы» Мандзони и несколько стихотворений Леопарди, которые я перевела, хотя и не так хорошо, как они того заслуживают; я их переписала, чтобы поместить в эту библиотеку для вас.

– Но, мисс Тествэлли, – ахнула в панике Кора, – там же, должно быть, как минимум сотня книг! Сколько же у нас времени, чтобы их прочесть?

– О, годы! Столько лет, сколько вам будет угодно. Только не считайте, что это задание, – это великие книги, которые расширят ваш кругозор. Как говорил лорд Бэкон, «чтение делает человека полноценным» – или женщину! Вы станете счастливее, станете более находчивыми, прочтя их.

– Сколько лет, – спросила Китти, – потребовалось герцогине, чтобы их прочитать?