Нэн рано покинула гостиную. Вирджиния, от которой она ожидала настойчивых нравоучений, была слишком поглощена беседой с Дэшлями – печально известными как самая скучная пара во всем Южном Кенсингтоне, – чтобы хотя бы раз взглянуть в её сторону. Нэн всё поняла. Джинни раскаялась в своём грандиозном жесте солидарности и хотела, чтобы её воспринимали как отдалившуюся от скомпрометированной сестры. Кончита догнала Нэн у двери, сказав:

– Я поднимусь к тебе, и ты не должна переживать из-за Идины Чурт.

Нэн взмолилась:

– Завтра, Кончи, я ужасно устала. – И она была благодарна, когда Кончита, неохотно кивнув, вернулась к усатому, преданно и с надеждой внимавшему ей сэру Бласкеру Триппу.

В тот день Анабель пережила величайшее потрясение в своей жизни.

Её честь и достоинство были жестоко попраны, а её сокровенная тайна – нарушена. Любовь, которую она лишь недавно признала в себе, и упоительное открытие, что её любят в ответ, были громогласно выкрикнуты, уродливо искажённые, перед толпой… Сидя за туалетным столиком, пока ей расчесывали волосы, Анабель стиснула зубы, чтобы не выдать Мэббит своих мучений. Её взгляд был прикован к бледному лицу в зеркале, но вместо него она видела только изысканный, искусно накрашенный, умный, злобный лик леди Чурт.

Когда она наконец заснула, то поняла, что заблудилась где-то под открытым небом. Она увидела мать, ищущую её, и побежала к ней, раскинув руки, рыдая, но Церера сказала: «Не прикасайся ко мне, дорогая, у тебя грязные руки», и Нэн очутилась на краю чёрной, дышащей серой расщелины, которая внезапно расколола маковое поле. Она проснулась вовремя, чтобы спастись от падения.

Как она проведёт остаток жизни во мраке? Да она ведь может дожить до пятидесяти. Или дольше.

За завтраком, пока мистер Робинсон увлечённо читал свою «Таймс», сэр Бласкер поднял глаза от «Морнинг пост» и громогласно объявил тем, кто был за столом, – Джинни, Мейбл и Кончита ещё не спустились: «Итак, это не просто слух: Творт отзывает свою кандидатуру». Гектор рывком расправил раскрытую газету, скрывавшую его от взглядов.

Лиззи взглянула на Нэн, чьё открытое лицо выражало лишь удивление – притом не радостное. «Она не знала», – подумала Лиззи, передавая Нэн подставку для тостов, и сказала с укоризной:

– Ты совсем ничего не ешь.

– Кто, кроме этого болвана Триппа, – прошипел Гектор Лиззи на ухо, когда они отошли от стола, – был бы так треклято глуп, чтобы упомянуть это имя после вчерашнего? Надеюсь, – обвиняюще сказал он своей жене, – ты не просила его остаться!

Нэн вышла на свежий воздух дремлющего сада и побрела по дорожке, окаймлённой самшитом и остролистом, к скамейке, с которой открывался вид на поля, что она видела из своей комнаты. Далеко справа, наполовину скрытый дубовой рощей, располагался Бейнтон-хаус.

Её гладкий лоб собрался в морщинки, она пыталась осмыслить новость, которую сообщил сэр Бласкер. Почему Гай снял свою кандидатуру? Нэн к тому времени уже поняла, что леди Чурт выдумала свою клевету не на пустом месте – это, скорее всего, было злонамеренным искажением уже ходивших слухов. Гай, вероятно, решил, что скандал сделает его обузой для партии, и по этой причине удалил своё имя из списка кандидатов. «Как он может не сердиться на меня?» – спросила она себя с болью в сердце.

Возможно, по этой причине он и отклонил приглашение в Белфилд.

Когда она вошла в дом, Лиззи передала ей записку.

– Она только что пришла. От герцога, полагаю. Его карета на улице.

«Моя дорогая Анабель, – написал герцог, — я нахожусь в Фолиат-хаусе и прошу вас, чтобы вы присоединились ко мне здесь. Карета, которая доставит это послание, привезёт вас в город.

Герцогиня передала записку хозяйке дома, сказав:

– Я должна вернуться ко второй половине дня.

Вся её подготовка заключалась в том, чтобы надеть, даже не взглянув в зеркало, шляпу и жакет, которые принесла Мэббит, и взять сумочку.

Карета подъехала к Фолиат-хаусу. Камердинер провёл Анабель через овальный вестибюль и прямоугольный холл, а затем по широкому сводчатому коридору, отходящему из холла, мимо высоких дверей в галерею, где она застенчиво председательствовала на ужинах для послов, министров и младших членов королевских домов, и в личную столовую, где она, мисс Тествэлли и сёстры Гленлоу смеялись над слоном, – прямиком в кабинет герцога.

Герцог явился не сразу. Нэн прохаживалась по парадной комнате, почти такой же большой, как кабинет в Лонглендсе. Панели из красного дерева и фиолетовый ковёр создавали здесь мрак, а застеклённые книжные шкафы слабо отражали скудный свет, проникавший сквозь плотно занавешенные окна. Увидев в зеркале над камином с незажжёнными углями своё растрёпанное отражение, она сняла шляпку, чтобы поправить волосы, но бросила её на стул, когда вошёл муж. Он сдержанно подошёл к ней и поцеловал в щёку.

– Пришло время… – Герцог прервался, чтобы жестом пригласить Нэн сесть, опустился в кресло напротив неё и продолжил: – Пришло время вам вернуться туда, где ваше место, и делать то, что должно. Если ваше отсутствие продолжится, люди могут начать судачить.

– Люди уже судачат! – выпалила Нэн. В своём смятении она не обдумала заранее, что герцог может ей сказать, и не подготовила ответов; более того, она не думала ни о необходимости подготовки, ни об осмотрительности. – И мне жаль, но, Ушант, я не сделала ничего бесчестного. Пятьсот фунтов были для подруги, но не для мистера Творта, – для той, кому, как я почувствовала, должна была помочь.

Она поняла, что если герцог и был подготовлен к разговору лучше неё, то к этим словам он был не готов. Теребя свои рыжеватые усы в явной растерянности, он ответил:

– Я не обвиняю вас… не подозреваю вас в… бесчестном поведении. Я не… я не поднимаю снова тему денег. Но моя мать была расстроена, узнав, что вы покинули Чемпионс ради неизвестных нам людей, не спросив моего разрешения.

– Я не знала, что мне нужно было… – снова начала Нэн. – Моя сестра была там… – и замолчала. Она жаждала хоть какого-то признания с его стороны, даже если бы это приняло форму обвинения её в серьёзном проступке, – признания того, что в их браке были трудности гораздо более серьёзные, чем недовольство его матери по поводу того, что было в лучшем случае недомыслием.

– Ушант, это нечто большее… Если бы я могла объяснить…

– Объяснить что? – холодно спросил он.

Нэн беспомощно посмотрела на его непроницаемое, бесцветное лицо. «Он всегда носит перчатки, – подумала она, – он не терпит прямого контакта с чем-то важным. Он не может говорить о своих чувствах. Если бы я могла заставить тебя понять…» Но… как она могла «объяснить» долго копившееся горе, которое наполняло её ночи снами о смерти и аде? Она протяжно и мучительно вздохнула.

– Я приношу вам одни разочарования; я всё яснее это осознаю. Я не оправдываюсь… но я не подхожу вам – вам нужна другая жена…

Герцог покачал головой из стороны в сторону, словно отгоняя назойливую мошку.

– Речь не идёт о «другой» жене. Вы – моя жена. Это факт, и только это имеет значение…

Нэн лишь безмолвно смотрела на него, он поднялся и подошёл к камину, встав к нему спиной. Она приняла решение и тоже встала.

– Ушант, вам нужна, вы заслуживаете жену, которую вы могли бы любить и… уважать и которая любила бы вас. Я же… не люблю вас, и я хочу от вас уйти. – Он смотрел на неё, разинув рот, а она, собравшись с силами, продолжила: – Я должна сказать вам, что люблю… другого.

Лицо герцога напряглось, но он не издал ни звука.

– Но он этого не знает и не узнает. Никакого недостойного поведения не было… И не будет… Я ухожу не поэтому, а потому, что то, как мы живём, делает меня несчастной… Ушант, я даже не знаю, куда мне идти… – Если в этом заявлении о намерениях и слышался отчаянный крик о помощи, герцог его таковым не счёл. Он сдержанно произнёс:

– Всё это вздор, одна из ваших фантазий. Вы, похоже, вообразили, что это вам решать, что делать – «куда идти»! Но это не так. Вы обязаны делать то, что я говорю, и я прослежу, чтобы вы это делали.

Анабель посмотрела на мужчину, который страстно прижимал её к себе в брачную ночь, был в восторге, когда узнал, что она ждёт ребёнка – ребёнка, которого, как он не давал ей забыть, она убила. Его нынешняя отстранённость пробрала её до дрожи, но ведь он любил её – и всё в нём говорило о несчастье. Возможно, ему и в самом деле было больно узнать, что она любит кого-то другого…

Внезапно, охваченная сожалением, она положила обе ладони ему на грудь.

– Я изжила свои фантазии. Я не жду счастья. Даже сейчас, если бы я могла подумать, что ты хочешь, чтобы я осталась с тобой, потому что скучаешь по мне… любишь меня…

Серьёзно, сосредоточенно Анабель пыталась заглянуть ему в глаза и прочесть в его сердце.

Герцог ответил таким же немигающим взглядом, как её, но его оловянно-серые глаза, затуманенные и непрозрачные, не дали ни малейшей искры отклика, осознания того, что происходит нечто значительное… Не отталкивая её, он отступил от её рук.

– Не вам это обсуждать или оспаривать… не вам решать, – хрипло сказал он. – Вы должны вернуться в Лонглендс со мной немедленно, и вы должны жить как моя жена. У вас нет иного выбора, кроме как повиноваться… Если мне придётся вас принудить, я это сделаю.

– Ушант… прощайте. – Нэн повернулась к двери.

– Вы не уйдёте из этого дома!

Герцог прошагал мимо неё, открыл дверь, крикнул в сторону парадного зала:

– Никого не выпускать из дома! – и захлопнул дверь.

– Вы не сможете меня удержать!

Прежняя Нэн Сент-Джордж, которую герцог никогда не знал, вспыхнула такой яростью, что Анабель думала, он схватит её за руку и не отпустит, но он подошёл к огромному столу за камином и дёрнул за шнур колокольчика. Нэн вышла из кабинета. Далеко слева от неё, на фоне дневного света, проникающего в вестибюль, вырисовывались движущиеся силуэты. Там собрались лакеи. Стража. Для них Нэн, скорее всего, была невидима. Она толкнула зелёную, обитую сукном дверь дальше по коридору. Дверь открылась в узкий проход. Справа от неё находилась полуоткрытая дверь в кабинет со столом и бумагами, обозначенная как «Начальник кухни». Впереди в проходе прозвенел колокольчик, герцог повторял свой призыв, и дверь перед ней открылась. Она шагнула в кабинет и прижалась к стене, когда Огилви, дворецкий, промчался мимо и, приблизившись к обитой сукном двери, замедлил шаг, чтобы перейти на более достойную поступь. Выскочив из кабинета, Нэн пробежала мимо лестницы, ведущей куда-то вниз, откуда доносился запах свежего хлеба, мимо закрытых дверей, к кладовой без двери, где молодой человек в ливрее с закатанными рукавами, полировавший серебро, увидел её и выронил на пол мисочку для супа.

– Я хочу выйти – это сюда? – спросила она.

– Да… да, ваша светлость, – сказал он и провёл её по чёрному ходу к двери, которую придержал для неё.

– Вы ведь Артур из Лонглендса? – спросила Нэн. – Не вы ли были в столовой тем вечером, когда здесь останавливались мои друзья?

– Да, ваша светлость.

– Что ж, спасибо, Артур, – сказала Нэн, слегка улыбнувшись. – И прощайте. («Она говорила очень мило, – будет повторять Артур Блисс в последующие месяцы, рассказывая и пересказывая историю, пока скандал сотрясал Англию, – и она мне улыбнулась. Милая она девчонка, даже если и потаскушка».)

Нэн оказалась в узком, мощённом булыжником конюшенном дворе, среди вёдер с водой и охапок сена. В одном конце растирали лошадей, отпряжённых от кареты, на которой её привезли из Белфилда, и они перегородили проход. Выбрав другое направление, она прошла под высокой узкой аркой на улицу, свернула за угол, миновала ещё несколько поворотов и наконец оказалась на Оксфорд-стрит и поняла, что здесь ей не грозит быть узнанной. Она продвигалась вперёд по тротуару в неспешно бредущей толпе покупательниц ничуть не быстрее, чем двигались кебы, экипажи и всадники по запруженной улице. Проходя мимо пивного фургона, запряжённого двумя огромными першеронами, воздух вокруг которых был наполнен хмелем, она поравнялась с черноусым шарманщиком, певшим под металлический перезвон своей шарманки:

Нита, Хуа-ау-ау-нита, спроси своё сердце, должны ли мы расстаться!

Под эту мелодию семеро беззаботных юношей и девушек и пудель с оранжевым бантом встречали её гувернантку в пыльной духоте железнодорожной станции Саратоги – там, где всё началось. Пошарив в сумочке, Нэн нашла шестипенсовик и протянула его обезьянке шарманщика.

«Нита, Хуа-ау-ау-нита, ты покорила – моё – сердце!» Наконец, чувствуя себя в безопасности от преследования, Нэн остановилась, чтобы сориентироваться. Она повернула на Норт-Одли-стрит и, машинально следуя по привычным дорогам, когда она с Джинни и матерью жили в городе до замужества Джинни, вернулась в свою прежнюю жизнь. В крошечном домике на Керзон-стрит, где на окнах по-прежнему цвели розовые герани, на её стук открыла новая горничная в накрахмаленных рюшах, изумлённая, увидев даму, прибывшую пешком и без шляпки, не менее, чем был изумлён Артур Блисс, увидев её уход. Горничная осведомилась:

– Кого объявить?

Нэн, не раздумывая, ответила:

– Анабель Сент-Джордж.

В своей изящно обставленной гостиной мисс Джеки Марч вскочила со своего кресла, а мисс Лора Тествэлли, уже стоявшая на ногах, воскликнула:

– Анабель!

– Я ушла от герцога, – сказала Нэн. – Я оставила своего мужа…

Мисс Марч вновь опустилась в кресло. Странное выражение появилось на её нежном, поблёкшем лице – неопределимое, но это было не только удивление.

– Когда это произошло, Анабель? – тихо спросила мисс Тествэлли.

– Только что. Он в городе, в Фолиат-хаусе – я только что ему всё сказала. Я пришла сюда, так как подумала, что мисс Марч может знать, где тебя найти…

Лицо мисс Марч теперь выражало нескрываемое беспокойство. «Трусливый серенький зверёк! Велик же твой испуг»[81], – подумала мисс Тествэлли, глядя на подругу не без участия. Взяв Нэн под руку, она сказала ей:

– Как удачно, тебе, в конце концов, не пришлось спрашивать у мисс Марч! И она ровным счётом ничего не знает обо всём этом.

– Джеки, дорогая, я как раз собиралась уходить, так что просто возьму Анабель с собой.

Мисс Тествэлли повела инертную, безвольную беглую герцогиню в Гайд-парк, к паре стульев под платаном и прямо спросила:

– Ты ушла из-за мистера Творта?

– Нет. То есть отчасти.

Нэн рассказала своей гувернантке о нападках леди Чурт в Бейнтон-хаус.

Мисс Тествэлли слушала, затаив дыхание, и ни одна эмоция не промелькнула на её живом лице, но в итоге она лишь тихо сказала:

– Ах, этот злополучный визит в комнату Корреджо.

– Боюсь, он отказался от своей кандидатуры из-за этой лжи, но… Вэл, это конец. Даже если он захотел бы иметь со мной дело после всего этого, я – я не желаю больше причинять ему боль.

Глядя на изменившееся лицо жизнерадостной девушки, с которой она попрощалась после визита в Чейн-Уок, мисс Тествэлли вздохнула.

– Анабель, ты приехала сюда из Белфилда? Тебе нужно место, где ты могла бы побыть одна некоторое время – подальше от сестры и других девушек… и от мистера Творта, – сказала она с небольшим нажимом, который заставил Нэн опустить глаза, – и где, моя дорогая, ты не поставишь своих хозяев в неловкое положение. Какое-нибудь приличное, но неприметное место. Думаю… да, я думаю, тебе было бы очень разумно забрать свои вещи из Белфилда и поехать к моей семье в Датч-Хилл. Только лучше не говорить, куда ты направляешься. Я не смогу остаться, пока ты будешь ездить в Белфилд и обратно – мне нужно встретить Китти и Кору, чтобы отвезти домой, – но, когда я заберу свои вещи у родных, я скажу им, чтобы тебя ждали, и они будут рады тебя приютить.

Мисс Тествэлли дала Нэн адрес.

– Я напишу и вернусь в город, чтобы поговорить с тобой при первой же возможности. – А теперь мне пора – я возьму кеб, и Белфилд достаточно близко, чтобы ты тоже могла нанять экипаж.

Когда они шли к Гайд-парк-корнер, мисс Тествэлли внезапно остановилась.

– У тебя есть деньги?

Нэн заглянула в свою сумочку.

– Уйма! А когда я была в Чемпионсе, Ушант переслал письмо от отца, в котором говорилось, что он положил для меня деньги на свой счёт в лондонском банке. Это огромная сумма. (Сумма, безусловно, была самой крупной из тех, которые полковник от случая к случаю присылал дочерям. Он напал на «золотую жилу», как он сообщил Нэн в своём жизнерадостном, наспех написанном письме, и эти деньги предназначались для её личных, «тайных» целей. «Ах, если бы она получила эти деньги раньше, – осознала Нэн, – ей не пришлось бы просить Ушанта о средствах для Кончиты». Внезапно она почувствовала острую тоску по отцу, захотела, чтобы он заключил её в свои медвежьи объятия и пообещал, эффектно взмахнув сигарой: «Я всё улажу!»)

У стоянки кебов на Гайд-парк-корнер Нэн настояла, чтобы гувернантка взяла первый кеб, и помахала ей рукой, когда тот тронулся с места, – а затем пошатнулась прямо там, где стояла. Она не обедала, не завтракала и почти ничего не ела за ужином прошлым вечером, и ужин этот, казалось, был целую вечность назад. Она купила и тут же, стоя, жадно съела две большие булочки, запив их чашкой крепкого индийского чая, прежде чем сама села в кеб.

Прибытие герцогини Тинтагельской в наёмном кебе произвело настоящий фурор в Белфилде среди слуг, ставших тому свидетелями. Когда она спросила, где можно найти миссис Робинсон, ей напомнили:

– Ваша светлость, в это время хозяйка поднимается наверх повидать юного Энея.

Она совсем забыла о распорядке дня, связанном с материнством Лиззи. У подножия последнего пролёта лестницы, ведущей в зубчатую башенку, где располагалась дневная детская, Нэн подобрала юбки, чтобы уступить дорогу дородной няне, которая вела за собой двух молодых нянечек – одна несла сына Лиззи, а другая – дочь Мэйбл; их вели на прогулку на свежем воздухе. В детской, готические стены которой были оклеены яркими картинками с котятами и чёртиками из табакерки, Лиззи, Мэйбл, Вирджиния и Кончита над чем-то смеялись, две из них сидели на диване, а две – на стульчиках у небольшого столика.

Увидев лицо Нэн, четыре молодые женщины замолчали.

– Я ушла от герцога.

Оглушительное молчание было нарушено взвизгиваниями:

– Нэн Сент-Джордж! Ты сошла с ума? Ты… ты… ну, погоди, я всё расскажу…

Вирджиния замолчала, но Нэн знала, чем закончилась бы фраза: «…я всё расскажу матери». Кончита обняла Нэн и прошептала:

– Но, дорогая, тебе необязательно бросать мужа, чтобы быть счастливой.

Мэйбл склонила голову, озадаченная, но настороженная; Лиззи нахмурилась и поджала губы. Вирджиния пришла в себя после того, как повела себя как ребёнок. Её голубые глаза пылали на багровом от ярости лице, ярость была гораздо сильнее вчерашней, и сестра выпалила:

– Как ты могла так поступить с нами? Мы же все вступились за тебя перед леди Чурт! И неужели всё то, что она сказала, было правдой?

Нэн устало покачала головой.

– Нет, Джинни, это неправда. Но я должна уйти от Ушанта и была обязана, должна была сказать об этом вам всем.

Она спустилась в свою комнату, позвонила и, когда появилась её горничная, попросила:

– Пожалуйста, упакуйте кое-что из вещей, которые мне понадобятся на два-три дня. А потом вы мне не понадобитесь, и, я думаю, вы захотите вернуться в Лонглендс.

Мэббит с окаменевшим от уязвлённой гордости видом спросила:

– Неужели я не угодила вашей светлости?

– О нет, – поспешно заверила Нэн, – вы мне угодили, и я вам благодарна – просто отныне у меня больше не будет горничной. А в Лонглендсе вам будут рады…

Постучав, тихо вошла Лиззи. Нэн сказала Мэббит:

– Миссис Робинсон проследит, чтобы вы безопасно добрались до Лонглендса, – не так ли, Лиззи?

– Конечно, если потребуется, – формально сказала Лиззи, – но, как вы, возможно, знаете, Мэббит, моей сестре, миссис Уиттакер, нужна личная горничная; её горничная больна. Не могли бы вы остаться с ней?

– Это очень любезно, конечно, мэм, – надменно произнесла Мэббит. – Но я всегда была на службе у Семьи.

– Да, конечно, но не могли бы вы оказать ей помощь, хотя бы на короткий срок? Миссис Уиттакер была бы более чем благодарна…

– Что ж… – Мэббит неохотно кивнула.

(«Ты внедрила шпионку вдовствующей герцогини в наш дом, – протестовал мистер Робинсон, когда услышал об этом. – Она будет запоминать всё, что увидит и услышит, и докладывать в Лонглендс».

«Это мы будем решать, что дойдёт до вдовствующей герцогини, – возразила Лиззи. – Описание Мэббит миссис Уиттакер как во всех отношениях образцовой молодой вдовы может вызвать интерес».)

Когда Мэббит ушла, Лиззи уселась на кушетку, её лицо смягчилось, и она мягко сказала:

– Нэн, я не сказала, но я… я хочу помочь…

– О, Лиззи! – Удивлённая (она не ожидала от Лиззи, так умело управляющей жизнью, проявления заботы о женщине, столь бездарно распорядившейся большими возможностями) Нэн опустилась на колени рядом с шезлонгом и взяла руки Лиззи в свои. – Ты великодушна, но… ну, Джинни и Кончите ничего не угрожает, а вот ты и мистер Робинсон… Я уже порчу чью-то карьеру, я не хочу компрометировать вас обоих.

Лиззи сжала руки Нэн, в то время как её прекрасные голубые глаза изучали её лицо.

– Нэн, скажи мне… – Лиззи помедлила. – Ты действительно по-настоящему хочешь уйти от герцога? Ты хорошо подумала?

– Да, – ответила Нэн на вопрос Лиззи с такой же серьезностью. – Я больше не могу. Я слишком несчастлива с ним. Ушанту нужна совсем другая жена. Он хочет поступать правильно, но считает, что должен быть идеальным, и это бремя совершенства давит на него… Лиззи, он до смерти боится своей матери! Любая из вас была бы для него лучшей женой, чем я. Ему нужен кто-то, – Нэн вдруг осенило, – кто-то вроде Мэйбл! Кто поможет ему постоять за себя и в то же время угодить вдовствующей герцогине. А Мэйбл так богата, она, возможно, самая богатая женщина в мире, как писали в газетах! Она была бы с ним на равных в каком-то смысле. Ну, почти, – поправила себя Нэн с кривой улыбкой, вспоминая ожидания вдовствующей герцогини.

Лиззи обняла Нэн, чтобы скрыть подступавший румянец.

– Нам стоило бы поделиться с ней нашими планами, – сказала она мужу, когда они ложились спать. – Она сама предложила Мэйбл. Мне стыдно.

Мистер Робинсон, который намеревался стать государственным деятелем, а не простым политиком, научился правилу рассматривать все стороны ситуации. Он задумчиво почесал подбородок.

– Было бы неразумно сбрасывать со счетов Гая Творта. Сэр Хелмсли не то чтобы в добром здравии. Этот багровый цвет лица, эти приступы одышки – апоплексический удар может сразить его в любой день, и тогда появятся сэр Гай и леди Творт, а с герцогиней, которая не была бы враждебна к Анабель… Предположим… – Приняв свою парламентскую позу (бессознательно скопированную с известной манеры Наполеона), Гектор начал загибать пальцы, как делал, когда представлял законопроект в палате общин: – Предположим, что герцог женится на Мэйбл, и у него родится сын, а затем он умирает… скажем, погибает в результате несчастного случая на охоте – говорят, он небрежно обращается с оружием, – оставляя Мэйбл опекуншей своего наследника. Сэр Гай и леди Творт возвращаются в Хонерслав. Благодаря влиянию Мэйбл их признают в графстве. Со временем её сын, новый герцог, женится на их дочери…

Гектор замолчал, с опозданием заметив ледяной взгляд Лиззи.

– Я и не знала, – язвительно сказала она, – что у тебя такое богатое воображение.

Нэн сказала Лиззи, что возьмёт с собой небольшой чемоданчик с вещами на несколько дней и отправится поездом в Лондон. Остальные её вещи Лиззи могла бы сдать в камеру хранения на станции Сент-Панкрас.

– Но куда ты поедешь в Лондоне, Нэн? Ты справишься? – спросила Лиззи, пока они ждали у двери экипаж, который подадут из конюшен.

Остальные пили чай. Нэн сказала Лиззи, что уедет тихо, Вирджинии она напишет позже.

Не привыкшая обманывать, Нэн ответила:

– К семье мисс Тествэлли в Денмарк-Хилл, – а потом вспомнила, что мисс Тествэлли советовала хранить это в секрете. – Но, пожалуйста, Лиззи, никому не говори.

Экипаж доставил герцогиню к местной станции. От Сент-Панкраса она взяла кеб до дома Теставалья в Денмарк-Хилл.