Белфилд находился не в Лондоне, как предполагала миссис Клоссон, однако был так близко, что мистеру Робинсону не требовалось держать дом на Винсент-сквер открытым или содержать pied à terre[77] в Вестминстере для тех случаев, когда заседания палаты задерживались до поздней ночи. Это было готическое здание восемнадцатого века, постепенно зараставшее мхом и плющом, достаточно вместительное для приёма большого числа людей, но лишённое собственных земель; однако гости при желании могли оставлять своих лошадей в конюшнях Робинсонов и наслаждаться охотничьими угодьями, к которым примыкали сады Белфилда, а также сады близлежащего Бейнтона, дома, в который, как было известно, наведывался сам принц Уэльский.

С прибытием Мэйбл в Белфилд после пересечения океана и приездом Нэн из Котсуолдса пять девушек, познакомившихся в Саратоге почти шесть лет назад, собрались вместе впервые со свадьбы Вирджинии.

Все они, кроме одной, были матерями. Малышка Розабель Уиттакер и её кузен Эней Робинсон находились здесь, в доме. Сын Кончиты (зачатый, хотя немногие знавшие об этом уже всё забыли, в Саратоге) и двое детей Джинни были в детских комнатах у себя дома. Однако Анабель, на которой лежала ответственность за продолжение целой династии, потеряла наследника по своей вине, и, хотя это было известно только ей, её мужу и его матери, она отказывалась содействовать рождению нового. Когда Мэйбл, обрадованная воссоединению с подругами и жаждущая узнать их истории, спросила, каково это – когда тебя называют «ваша светлость», Нэн ответила с горечью: «Я часто чувствую себя… неловко. Я медленно осваиваю эти правила». На часах было пять, и дамы пили чай в гостиной. Нэн всё ещё была в дорожном платье. Остальные надели свободные, изящные чайные платья кораллового, персикового, алого цветов, а наряд Мэйбл, как и полагалось, был чёрным – но с изюминкой; украшенное тысячей крошечных складочек, изящных рюшей и полосок, из воздушного угольно-чёрного кружева, оно выгодно оттеняло ясное лицо, оживлённое улыбкой, которая больше не была такой широкой.

– Девочки, наконец-то, столько времени прошло!.. – Лиззи лихо подняла серебряный чайник в сторону своих гостей, которые ответили, подняв свои чайные чашки. – И это в последний раз, когда мы вот так сидим одни, – сказала она. – Остальные будут к ужину.

– Кто ещё придёт? – спросила Вирджиния, томно перебирая аметистовый браслет.

– Я думаю, вы всех знаете. Дэшли, Клайды, Гораций Биглз… и сэр Бласкер Трипп, – закончила Лиззи, скромно покосившись на Кончиту, которая лишь недовольно произнесла:

– Я думала, Гай Творт приедет?

– Да, он собирался. – Лиззи обвела всех взглядом и остановилась на Нэн, но та уже отвернулась, чтобы поставить свою чашку с блюдцем на столик рядом с собой. – Однако утром я получила от него записку, где он «выражал сожаление». Какой-нибудь политический кризис, смею предположить.

– Кто такой Гай Творт? – спросила Мэйбл.

– Он очарователен, дорогая, – сообщила ей Кончита, – и не пытается произвести впечатление. Но я просто поражена, что его не будет здесь, Лиззи! Он вдовец, – Кончита снова повернулась к Мэйбл, – который, кажется, не горит желанием изменить свой статус.

– Может быть, он боится Мэйбл. – Розовые губы Вирджинии изогнулись в игривой улыбке.

– Скорее уж, роковой красоты Кончиты, – рассмеялась Мэйбл.

– Ну, разумеется, все мужчины меня боятся. – Кончита лениво потянулась, заложив руки в длинных струящихся рукавах за голову. – Вообще-то, я подозреваю, что это о тебе он грезит, Лиззи.

– Сомневаюсь. – Лиззи одарила лукавой улыбкой Анабель. – Он отказался, как только узнал, что Нэн собирается здесь быть. Думаю, он тайно влюблён в малышку Нэн и не смеет доверять себе в её присутствии.

– А, ты раскрыла правду! – Нэн весело подхватила, исказив черты лица в ту смешную гримасу, которую она обычно корчила, чтобы рассмешить остальных девушек.

Они засмеялись, и Лиззи оживлённо сказала:

– Итак, секрет раскрыт! Но теперь, – она выглянула в окно, – кто-то подъезжает… Встретимся за ужином.

Старшие девушки – небольшая разница в возрасте, казалось, снова имела значение, и Нэн поймала себя на мысли: «Большие девочки» – выпорхнули из комнаты, словно бабочки, в пастельных тонах и чёрном.

Нэн следовала за ними медленно. Пока Мэббит занималась её туалетом, она пыталась понять, почему Гай, по словам Лиззи, передумал приезжать в Белфилд, когда узнал, что она там будет.

Неужели ей только казалось, что он любит её? Нет. С момента их встречи в парке три дня назад она знала без тени сомнений – он её любит. Она лелеяла это знание днём и ночью – зная, что не должна была этого делать, но в своём отчаянии цеплялась за него, как когда-то цеплялась за дерево во время урагана, пытаясь обхватить своими короткими детскими ручками ствол, чтобы её не сдуло ветром… И поскольку он любил её, он держался от неё подальше. Понимая, что любовь к ней невозможна, он не хотел видеть её лишь среди других людей, вынужденный тщательно обдумывать каждое слово, каждый взгляд… он не хотел её компрометировать.

А может, исстрадавшееся сердце напомнило ей, он также – что естественно – не хотел компрометировать и себя… и всё своё будущее.

Конечно, он не знал, что его любовь взаимна! Если бы Левеллин, валлийский конюх, не появился, так ликуя, что отстоял своё право сопровождать её и Комета, она бы сказала что-то, что показало бы Гаю: она чувствует то же, что и он… Но как только она очнулась от головокружительного изумления и безрассудной радости, то твёрдо решила, что Гай не должен знать о её любви. Никто и никогда не должен знать, что они любят друг друга.

«В сказке, – подумала она, стоя на коленях у окна своей спальни, выполненной в стиле перпендикулярной готики[78], и глядя сквозь его створку не на опасные моря, а на унылые поля, безрадостно тянущиеся к серому горизонту, – я бы сказала: „Ты единственный мужчина, которого я когда-либо любила“, и мы бы умчались вместе. Но этому не бывать». Когда она впервые встретила Гая, он был на пороге добровольного изгнания, чтобы спасти Хонерслав. Он спас его и теперь не должен его потерять, утратить всю эту вековую ткань дружб и альянсов – Фолиатов, Мараблов и Гленлоусов, самого графства – и страны, а также парламента. Нэн не настолько высоко ценила себя, чтобы предположить, что он откажется от своего первородства ради неё, но даже если бы он и захотел, она бы ему не позволила. Он продолжит свою жизнь, даже если на один импульсивный миг ему показалось, что ему это не под силу. А она будет стремиться продолжать быть герцогиней. Но как ей вынести встречи с ним только в Лонглендсе, в Фолиат-хаусе… с Ушантом? И как он может не жениться?.. Но ей придётся это вытерпеть. «Ты должна, а значит, можешь», – сказала бы мисс Тествэлли.

В ту первую ночь в Белфилде ей приснилось, что она в Лонглендсе, смотрит на печальную девушку на барельефе с Наксоса, а затем вдруг сама становится этой девушкой, идущей через поле сорняков и увядших цветов к чёрной дыре, в которую машинально начинает спускаться, аккуратно подбирая складки своего простого греческого хитона, чтобы вернуться к герцогу.

В следующее мгновение свободная туника превращается в туго зашнурованное платье от Ворта с пышными рукавами и оборками. «Это всего лишь сон, – тут же сообразила Нэн, – она моложе меня, и к тому же я не говорю по-гречески». Она резко проснулась.

Но Прозерпина, царица Аида, вернётся на землю, и посевы и цветы снова взойдут. Анабель Тинтагель жила в немифологическом мире железных дорог, газового освещения – и телефона – в эпоху правления королевы Виктории.

Анабель, будучи убеждённой, что всё ещё является самой глупой и неуклюжей из пяти девушек, вновь собравшихся в Белфилде, тем не менее была одной из знатнейших дам Соединённого Королевства. Именно благодаря её присутствию, как заметил Гектор Робинсон Лиззи, вся их компания была приглашена en masse[79] в Бейнтон во второй половине дня соседями, доселе не подозревавшими о существовании Робинсонов.

Мистер Робинсон задержался в городе на совещании и прибыл в Бейнтон-хаус с опозданием. День был таким тёплым, что он нашёл всех на улице, на широкой каменной террасе.

Он огляделся в поисках своей белфилдской компании и увидел, что они сгруппировались, словно позируя для tableau vivant[80].

Более мягкая, чем прежде, Мейбл – красивая и лучистая, не напыщенная, сдержанная, но не холодная – скромная, истинно женственная владелица сталелитейных заводов и железных дорог. Кончита была обворожительнее, чем когда-либо, Вирджиния стала ещё прекраснее. Но сестра Вирджинии – мистер Робинсон по-прежнему чувствовал себя немного неловко, называя герцогиню Анабель – прелестная Анабель казалась задумчивой, даже грустной. Поклонившись ей и другим гостям – Бигли, Дэшли, и Клайдам, и сэру Бласкеру Триппу, носившему вышедшие из моды длинные пушистые бакенбарды, – он взял Лиззи под руку. В тот же миг все присутствующие, словно ветер прорезал проход вдоль пшеничного поля, волной опустились в глубоких поклонах и реверансах, расступаясь перед бородатым мужчиной, грузным, но статным и исполненным величия, который медленно приближался к белфилдской компании.

Его Королевское Высочество принц Уэльский! А рядом с ним, изящно приложив левую руку к груди, на которой между рюшей валансьенского фишю сверкали бриллианты, шла дама и легко поглаживала пальцами его левый рукав – чёлка, вздёрнутый носик, пудра и румяна – это была леди Чурт!

Мысли мистера Робинсона перенеслись к тому дню в бунгало в Раннимиде, когда леди Чурт и его Лиззи решали судьбу Вирджинии. Состав действующих лиц тот же? Нет, Анабель тогда была в Корнуолле, где встретилась с герцогом Тинтагелем. Принц Уэльский остановился – уставившись, как на одно головокружительное мгновение показалось мистеру Робинсону, на него, достопочтенного Гектора Робинсона, члена парламента… Но нет – на блистательную тёмноволосую миссис Робинсон. Это был взгляд сатира во фраке, подумал Гектор, и, к своему собственному последующему изумлению, он мёртвой хваткой вцепился в напряжённую руку жены. Рука расслабилась, когда взор принца окинул пространство, и его глаза расширились при виде белокурой богини – Вирджинии, леди Сидаун.

Леди Чурт легонько коснулась принца перьевым веером, чтобы вернуть его внимание. Проигнорировав её, он кивнул дежурному камердинеру, очевидно, опытному в организации облавной охоты, который незаметно подвёл леди Сидаун. Её реверанс отличался живой грацией… Венеры – разумеется, одетой… Мистер Робинсон отказался от поисков сравнений и лишь наблюдал, как принц взял Вирджинию за руку, помогая ей подняться. Сказав несколько слов, не услышанных присутствующими, которые почтительно отступили в сторону, и поклонившись Вирджинии, которая вновь сделала реверанс, принц направился обратно к дому.

Замерев на месте, где её оставил Его Королевское Высочество, с застывшей гримасой, напоминавшей очаровательную трагикомическую маску, леди Чурт взяла под руку дежурного камердинера и, словно продолжая беседу, провозгласила пронзительным голосом:

– Да, американка. Но они ведут себя так странно. Прямо как пираты. Вы знаете, что герцогиня Тинтагельская – одна из них – вытянула восемьсот фунтов из этого несчастного герцога? Она уверяла, что это для кого-то, кого шантажировали из-за неё, но всем известно, что шантажировали её саму. Кажется, у неё кто-то был в спальне в канун Рождества – сын сэра Хелмсли Творта, Гай.

Затаив дыхание, Гектор Робинсон наблюдал за тем, как разворачивается новый акт драмы, свидетелем начала которой он был в Раннимиде. Большие карие глаза Нэн расширились, она покраснела, а затем стала пепельно-бледной, едва не пошатнувшись от такого выпада совершенно незнакомой ей женщины. Вирджиния испепеляюще посмотрела на леди Чурт:

– Вы знаете, что герцогиня – моя сестра!

Кончита обняла Нэн, Лиззи взяла её за руку, а Мейбл отчётливо сказала леди Чурт:

– Вот герцогиня Тинтагельская!

Когда «захватчицы» сомкнули ряды, леди Чурт подняла лорнет, чтобы внимательно рассмотреть Нэн с головы до ног, а затем, пожав плечами, снова обратилась ко всей компании:

– Как постыдно глупо с моей стороны. Но разве можно было догадаться, что она герцогиня?

– Дорогая, конечно, нет.

Леди Чурт резко обернулась к Кончите, которая взглядом окинула лицо своей давней подруги: от нахмуренного лба до накрашенных тушью ресниц и поджатых от ненависти накрашенных губ, а потом продолжила:

– Никто бы не смог, дорогая Идина, потому что она такая молодая и свежая – в отличие от бедных старых пугал, как мы с тобой.

– Мы должны уйти, – пробормотал мистер Робинсон.

– Не раньше, чем принц уедет, – строго прошептала ему его жена.

Пока они ждали, Кончита прошептала Нэн:

– Я никому не говорила о пяти сотнях, только Майлзу, но я его сто лет не видела, он стал таким занудой…

– А в том, что сказала леди Чурт, может быть доля правды или это всего лишь сплетни прислуги, как ты думаешь? – обеспокоенно спросил мистер Робинсон у Лиззи, когда после ужина, во время которого разговор старательно избегал единственной темы, живо волновавшей всех присутствующих, были сказаны прощальные слова и они оказались у камина в своей спальне. – Если так, ты должна убедить Анабель быть благоразумной.

Но личные размышления Лиззи относительно инцидента в Бейнтоне вели её в ином, более смелом направлении. Она решительно покачала своей небольшой величественной головой.

– Если она влюблена в Гая Творта… если между ней и герцогом возникли проблемы… Если она хочет оставить герцога, мы должны это поощрить… но не так, чтобы это было заметно.

– Оставить герцога? Оставить?! – залепетал Гектор, приподнявшись со своего места.

Бросив задумчивую фразу: «Нэн всегда отличалась непредсказуемостью», Лиззи обдумывала варианты.

– Если Нэн сбежит с Гаем Твортом, герцог, возможно, не захочет с ней разводиться, чтобы помешать ей выйти замуж повторно, – но ему придётся это сделать, потому что ему нужен наследник, а чтобы иметь наследника, он будет вынужден жениться снова.

– И что же?

– А то, что у нас здесь, в Белфилде, есть не только Анабель, но и идеальная следующая герцогиня.

Как только Гектор проникся её мыслью, он воспылал восхищением.

– Ах! Лиззи, ты стратег!.. Это… вполне… может… получиться. – Он рассмеялся. – В конце концов, Мейбл – вдова «короля».

– И разве не было бы лучшим способом, – мягко спросила жена, – добиться пэрства через мою сестру, чем через… наследника престола? – Она с любопытством взглянула на него. – Ты действительно думал, что я бы?..

Однако прилив мужской самоуверенности мистера Робинсона в доме Бейнтон не прошёл бесследно.

– Ты действительно думала, – возразил он, – что я бы тебе это позволил?

И Лиззи потупила взор, а затем протянула руку, и он поднёс её к губам.