Три дамы средних лет сидели в оранжерейной духоте гостиной с центральным отоплением, обставленной в стиле французского ампира, в особняке на Пятой авеню в Нью-Йорке, в то время как за окнами обильный снегопад белил голые ветви деревьев Центрального парка.

Миссис Элмсворт, владелица этого особняка, миссис Сент-Джордж и миссис Клоссон давно уже считали само собой разумеющимся, что нью-йоркское высшее общество в той или иной степени приняло их как матерей девушек, каждая из которых вышла замуж кто за герцога, кто за графа, которому предстояло стать маркизом, кто за титулярного лорда (брата этого графа), кто за видного молодого британского государственного деятеля, которого прочили в будущие премьер-министры, а кто за американского мультимиллионера, крупного благодетеля инициатив, дорогих сердцам ван дер Люйденов, Парморов и Эглингтонов.

Три года назад в Раннимиде, когда миссис Сент-Джордж и миссис Элмсворт спустились со второго этажа бунгало и узнали, что, пока они дремали после полудня, Вирджиния успела стать невестой лорда Сидауна, – им рассказали об этом Мейбл и Кончита, и, со слезами на глазах, сама Вирджиния, как Лиззи пожертвовала собой ради её блага. Миссис Элмсворт не держала зла, а миссис Сент-Джордж, понимая, что сама она не была бы так великодушна, успокоила свою совесть по возвращении в Нью-Йорк, прилагая усилия, чтобы продвинуть миссис Элмсворт на несколько ступеней вверх по парадной лестнице, ведущей в высшие круги Парморов, Эглингтонов и ван дер Люйденов. Относительно скромное положение казалось уместным для женщины, чьё лицо часто краснело, а дыхание затруднялось из-за чрезмерно тугого корсета. Грубоватость миссис Элмсворт также выдавала её безмятежное неведение того, что к ней – и к миссис Клоссон – их старая подруга относилась свысока. Однако ни миссис Элмсворт, ни миссис Клоссон не обладали тем почти религиозным рвением, которое заставляло миссис Сент-Джордж бороться за место в кругу семей нью-йоркских аристократов Кникербокеров, которых она почитала за высшую знать, превосходящую любую в Старом Свете. Миссис Сент-Джордж вышла из этой битвы победительницей и боялась превратностей судьбы не больше, чем того, что бушующая снаружи вьюга, быстро перерастающая в метель, выбьет окна салона миссис Элмсворт.

– Однако – суета сует! Раз уж мы здесь, – иногда говорили они с миссис Элмсворт, вторя Экклезиасту, – какая от этого польза? – А миссис Клоссон, любезно соглашаясь со своими подругами, вздыхала:

– Что толку-то?

Когда полковник Сент-Джордж заметил после обеда у ван дер Люйденов, что, как что ж, дорогая, как говорят французы, плата за вращение в высшем свете – вечная скука, его жена списала это на его пристрастие к вульгарной компании завсегдатаев скачек и картёжников, а также… тех женщин. (Во время сегодняшнего визита к миссис Элмсворт круглое, лишённое выразительности лицо миссис Сент-Джордж, увенчанное светлой «башней» из скульптурных локонов, волн и кос, было украшено справа и слева большими изумрудными серьгами, которые полковник вручил ей по возвращении из деловой поездки в Новый Орлеан.) И всё же ей порой приходилось признавать, что все эти званые обеды, «soirées»[76], балы и свадьбы, на которые их приглашали, совершенно однообразны и, если у вас нет дочери, которую нужно выгодно выдать замуж, не представляют никакого интереса.

Конечно, будучи в здравом уме, миссис Сент-Джордж понимала, что скучать в обществе ван дер Люйденов, Эглингтонов и Парморов – само по себе захватывающе. Выстрел беззвучен, если его никто не слышит. Её высокое положение блистало не столько само по себе, сколько благодаря тысячам и тысячам женщин, которые читали об этом и завидовали. Миссис Сент-Джордж не придавала большого значения воображению. Всякие «предположим, что» и «если бы только Анабель» всегда её раздражали. Но полёт воображения и свобода от географической точности, которая могла соперничать с таковой у леди Брайтлингси, позволили ей представить этих женщин в их несметном количестве, от Манхэттена и через Средний Запад – Монтану, Иллинойс и огромные пшеничные поля Юты – до Тихоокеанского побережья. Осознавать, что они увидят её имя в соответствующих разделах новостей высшего общества и прочтут в интервью светских репортёров о её взглядах на благотворительные концерты и разводы, а также её описания домашней жизни дочери, герцогини, – ни за что на свете, и уж тем более в загробной жизни, миссис Сент-Джордж не отказалась бы от всего этого.

Более того, это был вызов! Однажды утром по дороге к Парморам миссис Сент-Джордж посетило такое озарение, что она воскликнула, если не точными словами одного поэта, то в его духе: «Не говорите, что борьба напрасна!» Лет через двадцать или около того двое сыновей Джинни достигнут брачного возраста, у Джинни будут и другие дети. И конечно, рано или поздно Анабель тоже начнёт рожать наследников. Не заходя так далеко, чтобы ратовать за обручение в младенческом возрасте – безнравственный обычай европейского прошлого, – миссис Сент-Джордж представила себе целую плеяду благородных внуков в Англии, которые станут неотразимой приманкой для американских матерей новорождённых девочек, которым в положенный срок исполнится восемнадцать и они выйдут в свет. Уже сейчас, если дальновидные потенциальные бабушки, её современницы, стремились завязать с ней знакомство, это могло быть не иначе как ради сватовства, и она могла предвкушать, что займёт место в их святая святых, на тех закрытых ужинах, о которых она постоянно слышала и на которые её не приглашали только потому, что, как она была уверена, все гости были членами семьи.

Тем временем, поскольку нынешнее величие миссис Элмсворт, миссис Сент-Джордж и миссис Клоссон казалось приятнее всего в сравнении с их общим прошлым в Саратоге и Нью-Йорке, а также с более давними, туманными страницами их жизни, лишь отчасти известными друг другу, три матроны часто встречались по малейшему поводу или вовсе без него. Однако тема их сегодняшнего собрания не была пустяковой. Они обсуждали недавно овдовевшую Мэйбл Уиттакер, урождённую Элмсворт. Калеб Уиттакер, Стальной Король, человек настолько баснословно богатый, что был неуязвим для рынка, от которого страдали Элмсворты, Клоссоны и Сент-Джорджи, – многие годы являлся героем промышленности и прославленным покровителем искусств. Но зенит его славы наступил после позднего брака с юной и прекрасной мисс Мэйбл Элмсворт, после которого средства, питавшие культурную жизнь города Магнезия в Иллинойсе, были пущены на поддержку искусства и музыки Нью-Йорка. Было известно, что именно жена мистера Уиттакера руководила распространением его благотворительности на Нью-Йорк и, в частности, что она вдохновила его подарить недавно основанному, хотя ещё не открывшемуся музею Метрополитен картины Мейссонье, Винтерхальтера и Бугро.

Обширная частная коллекция, оставшаяся от Стального Короля и ныне принадлежавшая его вдове, включала в себя шедевры старых мастеров (Тициан, Рафаэль, Корреджо), скульптуры (Бернини, Клодион, Гудон, классические произведения), гравюры (Рембрандт и Дюрер)…

Нью-Йорк предвкушал золотой век пожертвований и меценатства. Но на прошлой неделе, после любезных прощаний со своими единомышленницами – почитательницами искусств, Мэйбл отбыла в Европу со своей малолетней дочерью, Розабель Уиттакер, и именно для обсуждения этого шага её мать созвала дам Сент-Джордж и Клоссон.

Миссис Сент-Джордж смутно чувствовала, что Мэйбл поступает несправедливо – или, как сказал бы полковник, опережает события, – перевозя своего младенца, едва покинувшего колыбель, из Нью-Йорка на арену международных действий. Но миссис Элмсворт излучала материнскую гордость, а не бабушкины расчёты.

– Я и не подозревала, что Мэйбл такая просвещённая, пока не увидела это! – Миссис Элмсворт достала обтянутую сафьяном папку с газетными вырезками, собранную её личным секретарём, которую только что рассматривали гостьи. – С позволения сказать, я всегда следила, чтобы ни у неё, ни у Лиззи не появлялись морщинки вокруг глаз от чрезмерного чтения. Но с самого детства она быстро улавливала суть любого дела – будь то музыка, искусство или что-то ещё. Люди говорили, что она вышла за мистера Уиттакера замуж ради его денег, но на самом деле – ради возможности действовать… Да и к моде у неё всегда было чутьё. Она обещала рассказать мне об этих ужасных новых узких платьях.

Это была претензия, на которую миссис Сент-Джордж могла отозваться.

– И так пришлось несладко, когда мы были вынуждены отказаться от кринолинов, но теперь! Джинни говорит, что турнюр остался в прошлом навсегда, она ни за что не стала бы его надевать. А когда я спросила, как им удаётся носить несколько слоёв нижних юбок под такими обтягивающими платьями, она сказала… она сказала: «Мы и не носим. Мы надеваем длинные панталоны вместо них». – Панталетты, понимаете! – Миссис Сент-Джордж указала на большой рисунок в раме, изображавший императрицу Жозефину, который декоратор миссис Элмсворт поместил между двумя позолоченными настенными бра в виде орлов как финальный штрих к её интерьеру в стиле ампир. «Это так типично для миссис Элмсворт, – подумала миссис Сент-Джордж, – выставить портрет дамы с такой репутацией… такой… Ну, у Наполеона, скорее всего, были веские причины расторгнуть их брак!» Дрожащим от негодования голосом миссис Сент-Джордж заявила:

– Это почти так же ужасно, как в те времена, когда, судя по картинам, носили эти свободные, прозрачные платья вообще без ничего под ними.

– Конечно, всё зависит от фигуры. – Моральный пыл миссис Сент-Джордж не затронул более прагматичную миссис Клоссон, которая продолжила: – Думаю, Кончита будет как я, полненькая, но у ваших девочек и у Лиззи фигура что надо. И Мэйбл, по-моему, осталась такой же стройной, как до родов.

– И разве она не прелесть? – Миссис Элмсворт погладила свежую фотографию Мэйбл. – Пока Лиззи была рядом, это не так бросалось в глаза, но теперь!

– Очень хорошенькая, – признала миссис Сент-Джордж. Миссис Клоссон одобрительно кивнула.

Полулежа на диване в стиле ампир в многослойных атласных верхних юбках и шёлковых нижних юбках, завёрнутая в перьевую накидку павлиньего цвета – этакий обелиск на берегах Гудзона, – она была столь же лениво добродушна, как и всегда. Она радовалась триумфам других «девочек» точно так же, как и успехам Кончиты, и была бы совершенно счастлива, если бы время от времени зависимость её сына от мистера де Сантос-Диоса не заставляла её забрасывать удочку, словно в большой пруд, полный золотых карпов, что находился чуть за пределами её поля зрения, в поисках «идей».

В прошлом месяце она в очередной раз спросила Кончиту, неужели в семье Нэн не найдётся какой-нибудь девушки (раз уж в их семье такой нет), с которой Тедди и его гитара могли бы остепениться?

(Кончита, хихикая, показала письмо Нэн, которая серьёзно ответила: «Передай своей матери, что у нас в Лонглендсе двадцать пять балконов с видом на сады, где Тедди мог бы петь серенады, но вот подходящих слушательниц нет».) На самом деле Нэн приглашала Тедди в Лонглендс на Рождество, но Кончита вынуждена была сообщить их матери, что ни одна молодая леди не воспылала к нему страстью.

Свежие известия миссис Элмсворт о Мэйбл натолкнули миссис Клоссон на новую мысль.

– Раз уж Мэйбл теперь гостит у Лиззи – это ведь в Лондоне, верно? – как вы думаете, Тедди мог бы съездить туда в гости? Там он, возможно, познакомится с какой-нибудь хорошей девушкой, это куда лучше, чем в провинции. Ему даже не пришлось бы ехать так далеко.

Миссис Сент-Джордж не могла отрицать, что, раз Кончита через брак породнилась с Джинни и Нэн, её мать считалась связанной с семейством Сент-Джордж, но, когда миссис Клоссон, чья фигура, закутанная в роскошные меха и почти шарообразная, спустилась к своей карете, миссис Сент-Джордж, ожидая экипажа, последовала ритуальному завершению встречи трёх подруг.

– Я как никогда уверена, – зловеще сказала она миссис Элмсворт по секрету, – что миссис Клоссон… миссис де Сантос-Диос… divorcée – такого у нас в семье или в семье полковника никогда не было!