Когда Анабель открыла дверь библиотеки, леди Гленлоу подняла глаза от большого атласа, лежащего на столе перед ней, и с распростёртыми объятиями и сияющим обветренным лицом подошла, чтобы вновь принять её в Чемпионс как третью дочь.

Потребовав и получив отчёт о вечере в Фолиат-хаусе и об отъезде подружек невесты в Норфолк, она, удовлетворённо кивнув и с досадой вздохнув, села.

– Дорогая моя, Ральф пишет, что его направляют в «Нору». Кажется, в Индии, но я не могу найти это место на карте. Где же, скажите на милость, это может быть?

– Нору, Нохру?..

Нэн услужливо начала искать нужное слово на большом глобусе.

– Вы говорите, там был сэр Хелмсли, когда вы навещали кузена мисс Тествэлли?

Леди Гленлоу, довольная развитием событий, доверительно произнесла:

– Конечно, вы уже заметили: я надеюсь, что его сын женится на одной из моих девочек.

Склонившись над глобусом, Нэн приложила руку к сердцу, словно её пронзили кинжалом.

– И я уверена, что сэр Хелмсли тоже на это надеется. Вы заметили, как он уводит мисс Тествэлли поболтать, чтобы Гай мог остаться наедине с Коризандой или Кэтрин? Скажите, вы заметили какие-либо признаки предпочтения? Со стороны Гая, разумеется?

Леди Гленлоу выжидательно склонила голову набок с весёлым выражением лица. Пока страны мира проплывали в лакированных жёлтых, бледно-зелёных и розовых тонах – пока её маленький мир, что был ею самой, внезапно потерял свою центральную ось, – Нэн набралась смелости, о которой даже не подозревала.

– Нет. – Она повернулась к леди Гленоу. – Нет. Они обе очень милы.

– Ваше сиятельство нездоровы?

Мэббит, раскладывавшая перчатки в ящике, подняла голову, нахмурившись и с ноткой сдерживаемого раздражения, как будто её некстати прервали во время исполнения долга, когда Нэн уединилась в своей комнате.

– Нет, – сказала Нэн, не глядя на неё. – Вы можете идти.

– Да, – простонала она, падая на кровать, когда Мэббит ушла. – Да, я больна. Я влюблена. Я никогда не знала… И что мне теперь делать?.. Я не знала…

– Вы бледны, – с чувством вины произнесла леди Гленлоу, когда Нэн спустилась к ужину. – Мне не следовало позволять вам ездить в Лондон и обратно за такое короткое время, тем более что вдовствующая герцогиня сказала, что вы истощены и вам нужна смена обстановки. К счастью, у меня есть особый отвар, который может помочь.

Значит, это свекровь устроила приглашение в Чемпионс. Но это не имело значения. Нэн покорно приняла дозу алакара («который, как утверждает Пирс, используют на Кавказе, и он объясняет их долголетие, наряду с этим любопытным творогом яхуром»), радуясь, что у неё появилось столь правдоподобное прикрытие для сердечной боли.

Неизлечимой сердечной боли – ибо лекарства от неё не было. Наконец оставшись одна в своей кровати с балдахином, свирепая Нэн Сент-Джордж, некогда кричавшая, что убьёт отвратительную гувернантку, ожила, словно свободолюбивая дриада, вырвавшаяся из долгого заточения в гранитном валуне – чтобы истерзать себя. Как могла она, та, что воображала себя Изольдой, Гвиневрой и Николеттой и мечтательно вздыхала от «плотских» стихов Россетти, как она могла… Сначала она думала, что влюблена, когда это было не так, позволив магии Камелота окутать скучную бесчувственность герцога кельтским туманом. Потом она действительно влюбилась – и не знала об этом. Она восхищалась Корреджо, даже разглядывала его картины с Гаем Твортом, но по глупости видела лишь их солнечную жизнерадостность, а не страсть. Она позволяла своей любви расти, питала её и не понимала этого.

Она слышала шутливое замечание Кончиты: «Гай Творт перестал быть невыгодным женихом» и не обратила на это внимания. Но как она могла не понять, что его будут добиваться? Нет, не просто добиваться, она должна была принять наихудшее – очевидное, – что он, конечно же, по всей видимости, захочет жениться. «Ох, – простонала она, сотрясаемая волнами муки, не зная, к кому взывает, – только не дай мне ревновать их… Это достойно презрения…» Но Анабель, которая никогда не была влюблена и никогда не ревновала, теперь ревновала, и именно эта жесточайшая из страстей, поразившая, как удар молнии, показала ей, что она влюблена… Достойно это презрения или нет, но она не могла оставаться здесь, когда они вернутся домой и Гай возобновит свои визиты (визиты, но к кому из них?). Она не могла остаться. Но и вернуться в Лонглендс она тоже не могла… Герцогиня Тинтагельская, положив голову на мокрую от слёз подушку, ворочалась всю ночь.

– Представляешь, кажется, Нэн приедет к нам на следующей неделе!

Миссис Гектор Робинсон отложила письмо, которое просматривала, и взглянула поверх стола, отличавшегося траурным британским стилем, на своего мужа, который сидел в кресле напротив, погружённый в «Таймс». Он поднял глаза с тем естественным раздражением англичанина, которого побеспокоила невоспитанная женщина во время утреннего знакомства с новостями.

– Нэн?.. – вопросительно переспросил он.

Лиззи Робинсон рассмеялась – и её искрящийся смех осветил сумрак поздней зимы в торжественном зале для завтрака в Белфилде, оформленном в псевдоготическом стиле.

– Ну, Анабель, герцогиня…

– Герцогиня?.. Та самая – неужели герцогиня Тинтагельская? – Мистер Робинсон тут же отбросил «Таймс». Он сидел, недоверчиво глядя на лицо жены, на котором всё ещё очаровательно мерцал отблеск её смеха. Конечно, подумал он, одна из самых красивых женщин в Англии – его жена. И вот теперь его отец умер, и Белфилд, и большой лондонский дом, и шотландский охотничий домик, и ланкаширские фабрики, которые их всех кормили, – всё это последний год принадлежало ему.

Всё, к чему он прикладывал руку, имело успех. Но герцогиню Тинтагельскую на домашнем приёме в Белфилде он никогда не представлял, и это видение слегка вскружило ему голову.

– Гер-цо-ги-ня… Тин-та-гель-ская, – всё ещё забавляясь, передразнила его жена. – Разве в Белфилде никогда раньше не бывало герцогинь?

Мистер Робинсон слегка напрягся.

– Не та герцогиня. Я так понял, Тинтагели никогда не наносят визитов.

– Ушант, конечно, не ездит – к счастью для нас! Но я полагаю, он не может держать жену буквально на цепи, не так ли, со всеми этими новыми законами и полицией, сующей повсюду нос? Во всяком случае, последний месяц она гостила у леди Гленлоу, а теперь она хочет узнать, может ли приехать сюда.

Взгляд мистера Робинсона застыл, как при мышечном спазме.

– Она написала, чтобы спросить?..

Его жена бросила письмо через монументальную посуду из шеффилдского серебра.

– Вот – если не веришь мне.

Он прочитал короткую записку с наспех принятым видом отстранённости.

– Боже мой… кто ещё приезжает? Думаешь, мы сможем её разместить?

Его отстранённость была чересчур безупречной, и Лиззи хотелось воскликнуть:

– Ох, ну что ты, дорогой, не перегибай палку!

Но она никогда не разговаривала так с мужем, кроме случаев крайней необходимости.

– Значит, мне написать, что она может приехать? – спросила она, изобразив примерную жену.

Мистер Робинсон кашлянул – чтобы его ответ не показался слишком поспешным.

– Это тебе решать, дорогая. Не вижу причин для отказа, если она, конечно, выдержит довольно скучное общество охотников, – сказал он, внезапно взглянув на других своих гостей под новым углом. – Дай-ка подумать – будет старина Дэшли – боюсь, он зануда, – и Хьюберт Клайд, и полковник Биглс, и, конечно, сэр Бласкер Трипп для леди Дик Марабл – а? – Он многозначительно улыбнулся. – И Гай Творт. Герцогиня вряд ли будет возражать против Гая Творта?

Улыбка Лиззи Робинсон стала шире.

– О нет, я полагаю, она нисколько не будет возражать против него.

– Почему… что ты имеешь в виду? Ты ведь не…

В своём удивлении и волнении мистер Робинсон отбросил все дальнейшие мысли о газете «Таймс».

– Ну… мне кажется, она вполне могла быть в курсе, что он приедет сюда на следующей неделе. Я знаю, что он частенько бывал в Чемпионсе в течение того месяца, что она там гостила. И я… Ну, я бы, конечно, рискнула попросить его познакомиться с ней, если он ещё не был в твоём списке.

Мистер Робинсон взглянул на улыбку своей жены и медленно улыбнулся в ответ. Он всегда считал, что у него острый ум, такой же быстрый, как у любого, кто схватывает всё на лету, но бывали времена, когда эта американка лишала его дара речи и даже немного пугала. Её социальное чутьё отличалось невероятной быстротой, и в редкие минуты отдыха от политики и фабрик он иногда задавался вопросом, не захочет ли она однажды, с таким даром предвидения, построить для себя иное будущее. Но наверху в детской спал крепкий британский малыш, а мистер Робинсон был богаче всех, с кем она могла бы познакомиться, кроме старины Бласкера Триппа, который, конечно, принадлежал Кончите Марабл.

И она, казалось, была счастлива и поглощена продвижением их общей карьеры… Но главной причиной его спокойствия было то, что её система ценностей была идентична его собственной. Как ни удивительно, эта прекрасная чужестранка, которую краткий порыв страсти принёс в его жизнь, столь же глубоко уважала конкретные реалии, как и он сам, и столь же непоколебимо не замечала ничего, что не могло быть выражено в форме банковских счетов или политической и социальной выгоды. Казалось, он женился на Титании, и она привезла с собой воз тяжёлой мебели из красного дерева. И он понимал, что она не прочь заполучить дворянский титул.

– Да, но между тем… – Он взял «Таймс» и начал неспешно разглаживать её, как будто ища предлог, чтобы не продолжать разговор.

– И что же, Гектор?.. – нетерпеливо начала жена. – Полагаю, мне придётся ответить. – Она снова взяла письмо Анабель.

Её муж по-прежнему колебался.

– Моя дорогая, я был бы только рад видеть герцогиню здесь… Но… – Чем больше он размышлял, тем больше становилось это «но», внезапно возникшее перед ним. – У тебя есть хоть какая-то возможность узнать, одобрит ли это… э-э… герцог?

Лиззи опять весело рассмеялась.

– Одобрит ли он приезд Нэн сюда?

Её муж серьёзно кивнул, и, пока она наблюдала за ним, её лицо стало внимательным. Она усвоила, что мысли Гектора почти всегда стоили того, чтобы их обдумать.

– Ты хочешь сказать… ему может не понравиться, что она сама себя приглашает к нам?

– То, что она так поступает, безусловно, нетрадиционно.

– Но ведь она уже месяц живёт одна в Чемпионсе.

Мистер Робинсон всё ещё сомневался.

– Леди Гленлоу – родственница. И, кроме того, её визит в Чемпионс не наше дело. Но если у тебя есть повод полагать…

Его жена перебила его:

– Я думаю, что Нэн изнывает от скуки и жаждет перемен, и если герцог позволил ей поехать в Чемпионс, где она была среди незнакомых людей, то я не понимаю, почему он может возражать против её приезда сюда, к старой подруге из её родной страны. И Мейбл тоже будет! Я бы посмотрела, как он осмелится запретить ей остаться у меня, – воскликнула Лиззи своим тоном «Слава Колумбии!», как его называл её муж.

Хмурое лицо мистера Робинсона разгладилось. Лиззи часто находила правильный тон. Вероятно, это было ещё одно преимущество для амбициозного человека, женившегося на ком-то, кто по национальности и воспитанию совершенно далёк от его собственных социальных проблем. Теперь он считал лёгкую независимость в поведении своей жены ценным активом, хотя поначалу она его пугала.

«Это одна из причин популярности этих девушек», – подумал он. Не было сомнений, что лондонское общество устало от притворства и угодничества, от конформизма и единообразия. Свободная и лёгкая американская манера небольшой группы «захватчиц» взяла светский мир штурмом, и Гектор Робинсон был слишком проницателен, чтобы не заметить обновления социальной атмосферы. «За мужскими развлечениями неизменно следует и высший свет», – такой была одна из аксиом Лиззи, и, безусловно, все мужчины от будущего суверена до недавно посвящённого в рыцари подданного с удовольствием развлекались в американских гостиных Мейфэра.

В Чемпионсе, после очередной тяжёлой ночи Нэн попросила Мэббит помочь ей надеть амазонку для верховой езды и с утомлённым видом спустилась в комнату для завтрака, где притворилась бодрой и спросила леди Гленлоу, может ли она взять Комета, старого гнедого мерина, на котором она ездила раньше.

– Мне бы хотелось размяться, – сказала она.

– Конечно, конечно! Воздух пойдёт вам на пользу. Я знала, что алакар поможет, – с удовлетворением сказала леди Гленлоу. – Левеллин может поехать с вами.

– О, спасибо, – поспешно ответила Анабель, – но мне не нужен конюх. Я не собираюсь ехать далеко, я думала просто покататься по округе.

Левеллин, невысокий жилистый мужчина, чьё смуглое лицо выдавало кельтское происхождение, велел мальчику вывести Комета из стойла и принести дамское седло.

Когда он помогал Анабель сесть на лошадь, он кивнул в сторону длинной чёрной головы, выглядывающей из-за двери другого стойла.

– Я быстро, ваша светлость…

– Нет, – твёрдо сказала Нэн, – вы мне не понадобитесь. Я не собираюсь ехать далеко… и я не буду заставлять Комета брать барьер, – добавила она с полуулыбкой, понимая причину беспокойства старшего конюха. Комет был известным лентяем, но Левеллин ворчливо опекал каждую лошадь в конюшне. – Не волнуйтесь за него.

В детстве во время каникул на ферме в штате Нью-Йорк она и Джинни, подоткнув передники, ездили верхом на шетлендском пони с широкой спиной, к ужасу их матери; они брали уроки верховой езды в Академии Дикела в Нью-Йорке, а в Лондоне несколько раз катались в Гайд-парке. Но после замужества Ушант отбил у Нэн охоту к верховой езде ещё до её выкидыша. Она знала, что Левеллин – и леди Гленлоу, и девочки – справедливо считали её плохой наездницей. Но на ленивом старом коне она вполне могла удержаться шагом, и ей нужно было побыть одной. Пока она не сможет сбежать… Она написала Лиззи, напросившись в гости…

Погладив равнодушного Комета по шее, она степенно повела его через двор и выгульный загон в парк, где позволила коню идти как ему угодно – вялой, тягучей поступью, соответствующей её внутреннему опустошению. Шёпот приближающейся весны, нежные зелёные ростки крокусов в оживающей траве – ничто не отвлекало её от печальных размышлений, пока, приближаясь к центральному входу в парк, она не услышала быстрый топот копыт по дороге за стеной. Мгновение спустя Гай Творт на чалой кобыле рысцой проехал между старинными каменными столбами с гербами, образующими ворота, которые всегда держали открытыми.

Сердце Нэн, казалось, перевернулось внутри, и её руки на поводьях сжались в кулаки, когда она остановила коня.

Гай, столь же поражённый, так резко осадил коня, что тот немного привстал на дыбы.

Потянув поводья, он приподнял шляпу.

– Герцогиня!.. Я думал, вы в Лондоне.

– Это всего лишь я, – пробормотала Анабель, её сердце билось так сильно, что казалось, сейчас лопнет. – Они не… Китти и Кора вернутся не раньше следующей недели… Мне жаль, – закончила она, когда Гай нахмурился, глядя на неё.

– Кора, Китти, что вы имеете в виду? – спросил он.

– Ну конечно, вы приехали повидаться с ними… с одной из них… – Нэн попыталась сохранить голос ровным и была благодарна Комету за его успокаивающую медлительность под её седлом.

Гай взглянул на поникшее бледное лицо под лихой шляпкой для верховой езды, на сиреневые круги под большими тёмными глазами, которые она отводила от него.

– Что, ради всего святого? – Он сделал размашистый жест хлыстом. – Что?.. Я прекратил приезжать, потому что…

– Да, я знаю – мы знаем, – поспешно сказала Нэн – она не могла вынести, чтобы он это произнёс, – но они всё ещё в отъезде.

– Ради бога! – Голос Гая прозвучал с отчаянной яростью. – Вы хотите сказать?.. Неужели вы?.. Я перестал приезжать из-за вас. Как я мог думать о ком-то другом, зная вас? Какое мне дело до?..

Когда Нэн пристально смотрела на него, вся побелев от напряжения, он резко сказал:

– Я не могу быть с вами, и это невыносимо – постоянно видеть вас… – Он прервался, когда Левеллин лёгким галопом подъехал к Нэн сзади и коснулся козырька, приветствуя обоих.

– Ваша светлость, её милость велели мне сопровождать вас. – Смелый взгляд чёрных глаз конюха метался между герцогиней и раскрасневшимся, взволнованным молодым человеком рядом с ней.

– Передайте, пожалуйста, мои извинения леди Гленлоу, – сказал Гай Нэн. – Я всё же не смогу быть на ланче, потому что мне нужно ехать в Лоудон.

Бросив на неё последний долгий, суровый взгляд, он вновь приподнял шляпу и выехал из парка рысью. «Если бы этот тип не появился, я бы заключил её в свои объятия. И она бы никогда меня не простила». Гай пустил коня в галоп, не разбирая дороги. «Это невыносимо… Как говорит отец, Тинтагель – наш герцог. Я – выдвинутый им кандидат от Лоудона». Он проскакал рысью через сонную деревушку и выехал из неё, пустив коня в безрассудный галоп. «Если я выиграю, это будет благодаря его покровительству. Я стану „его ставленником в палате общин“, меня ждут бесчисленные встречи и визиты, обеды в Лонглендсе и Фолиат-хаусе. И Анабель рядом с ним…».

Нужно срочно сообщить комитету, что он снимает свою кандидатуру, чтобы они успели подыскать кого-то другого.

Но он всё равно останется жить в герцогских владениях.

Это невозможно. Англия станет для него невыносимой. Он должен ехать в Лондон и немедленно уладить дела.

На следующее утро Гай был на Лиденхолл-стрит, прокладывая себе путь сквозь поток городских служащих к конторе своей старой инженерной компании.