Им предстояло быть подружками невесты на свадьбе их кузины Виктории Бингем из Овер-Бактона в Норфолке. Пошив платьев нарушил учебный процесс на несколько недель, а сама поездка долго обсуждалась с генералом, сэром Джоном Бингемом, отцом кузины. Он, рассматривая её как часть сложной военной операции, счёл своим долгом разработать планы на случай непредвиденных обстоятельств, от железнодорожной катастрофы до похищения подружек невесты бандой лондонских преступников. В переписке сэр Джон придерживался солдатского тона, тогда как мать подружек невесты проявляла всё больше нетерпения.

Мисс Тествэлли было поручено доставить своих учениц в Лондон, в отель, откуда их должен был забрать конвой Бингемов. (Сама она дальше не поедет – средневековые стены усадьбы не выдержали бы наплыва близких родственников, которых нужно разместить.) Однако с отелем ещё не определились.

Когда наконец леди Гленлоу махнула рукой и заявила, что легче добраться из Санкт-Петербурга в Ташкент, чем въехать и выехать из Лондона, герцогиня, после некоторого колебания, робко предложила: – А если бы… если бы я… Может быть, я тоже поеду в Лондон? Мы все могли бы переночевать в Фолиат-хаусе.

Девочки затаили дыхание, и, когда их мать с благодарностью ответила: «Моя дорогая Анабель, как мило!» – они обнялись от радости.

Герцогиня сказала:

– Я напишу в Фолиат, чтобы там всё подготовили… и в Лонглендс, чтобы герцог был в курсе.

Возможно, подумала Анабель, появление весёлой молодой компании в огромном мрачном особняке на Портман-сквер разрушит тёмное заклятье, которые он наложил на свою хозяйку… Во всяком случае, она будет действовать как герцогиня в безупречном предприятии. Даже Ушант, возможно, будет доволен.

Едкий дым паровоза клубился за окном купе, когда поезд мчался в сторону Лондона. Искры сыпались на выжженную траву вдоль рельсов, а за ними, видимые сквозь клубы дыма, поднимающиеся из-за отдалённых округлых холмов, мелькали пастбища, овцы, поля, живые изгороди, аккуратно разграниченные леса, жёлто-серые каменные фермерские постройки и сгрудившиеся деревушки. Время от времени поезд, гудя и пыхтя, останавливался на небольших станциях, где Коризанда и Китти опускали окно и вытягивали шеи, чтобы посмотреть, как два-три пассажира сходят и садятся. Это был первый раз, когда они уезжали из дома одни – ну, после того как расстанутся с мисс Тествэлли. (Не считая специально приставленной к ним матерью горничной, которая ехала на два вагона впереди во втором классе, чтобы сопровождать их вместе с горничной герцогини, Мэббит, и их багажом.) Когда поезд выбрался из длинного ревущего тоннеля, Китти вздохнула:

– О, герцогиня, если бы вы только могли приехать на свадьбу!

– Мне предстоит собственное захватывающее событие, – сказала герцогиня. – Мисс Тествэлли поведёт меня на встречу с мистером Данте Габриэлем Россетти.

– О, а какой он? – спросила Коризанда мисс Тествэлли.

– Это единственный известный художник, с которым у нас есть общие знакомые.

Мисс Тествэлли нахмурилась, задумавшись.

– По мнению критиков, понимающих в таких вопросах, я полагаю, он войдёт в историю как поэт и художник. Но помимо этого люди – даже более известные писатели и художники, чем он, – считают его королём. Лидером! Есть в нём что-то… Даже сейчас, когда он стар и очень болен, они отдали бы за него жизнь… Я сама это чувствовала с самого детства.

Затем, бросив взгляд в окно, она бодро сказала:

– Мы въезжаем в Лондон. Соберите свои безделушки, девочки!

Было темно, когда Фолиат-хаус величественно вырисовался в вышине на Портман-сквер. Свет струился из его длинных рядов окон, а у парадного входа пылали факелы. Лакеи спрыгнули с ландо, которое встретило путешественниц на вокзале Паддингтон, распахнули двери с гербами и помогли им выйти. Другие лакеи проводили их по ступеням в овальный холл с колоннадой.

Глаза сестёр Гленлоу округлились, когда камердинер в сопровождении других лакеев провёл их в огромный прямоугольный зал высотой в три этажа. Через арку был виден другой зал в противоположном конце.

Девушек провели в их комнаты по мраморной лестнице с коваными перилами, которая широким изгибом поднималась с двух сторон большого зала, мимо ниш со статуями из мрамора, к балкону с балюстрадой, где арки с пилястрами были высотой в два этажа.

– Я сказала, что мы будем ужинать раньше, – сказала герцогиня своим гостьям. – Я постучу в ваши двери в семь, и мы спустимся вместе.

Ужин был накрыт на самом длинном столе, который когда-либо видели Гленлоу.

– Ох, какая незадача, – пробормотала герцогиня. – Мне следовало предупредить, что мы ужинаем в комнате для завтрака… Мы же будем сидеть в милях друг от друга. – Немного покусав губу, она сказала дворецкому:

– Мы все сядем во главе стола, Огилви!

И когда приборы и канделябры были перемещены и она с подругами заняли свои места, герцогиня указала на полуметровую пирамиду из папоротников и гардений перед собой, сказав:

– И это уберите, пожалуйста, чтобы мы могли видеть друг друга.

Китти и Кора сидели по левую руку от герцогини, напротив мисс Тествэлли, под пристальным взглядом немых лакеев в напудренных париках, бриджах и шёлковых чулках, неподвижно стоявших вдоль стен. Девочки не смели поднять глаз от тарелок, в которые другие лакеи разливали черепаховый суп.

Герцогиня повернулась к мисс Тествэлли:

– Поскольку это преддверие особого события, не думаете ли вы, что Коризанде и Катарине можно позволить выпить немного вина?

Коризанда и Катарина, с надеждой глядя на свою гувернантку, увидели, как на её подвижном смуглом лице появилась свирепая наигранная гримаса, которая тут же растаяла в заразительной улыбке, когда та ответила:

– Безусловно! Тем более что впереди у Китти и Коры несколько дней торжеств, где вино будет литься рекой. Но будьте благоразумны, девочки, хорошо? Немного воды с вином, как вы думаете, сегодня – и у Бингемов?

– Знаете, – сказала герцогиня своим гостьям, улыбаясь, – мисс Тествэлли впервые позволила мне пить вино, когда я сама была подружкой невесты.

Это было на свадьбе леди Ричард Марабл в Нью-Йорке, и как раз тогда произошло кое-что ужасно смешное. Был бал-ассамблея, нечто вроде тех, что устраивают здесь в провинциальных городках – только в Нью-Йорке это немного похоже на представление при дворе, потому что двора там нет, а Белый дом – это совсем не то же самое, так что, если вас не пригласили, это очень обидно…

В общем, после горячего супа и разбавленного шабли Китти и Кора перестали бояться окружающей обстановки.

– Ох, герцогиня, а вы переживали? – сочувственно спросила Китти.

– О, я тогда даже не вышла в свет. А вот некоторые другие девушки чувствовали себя ужасно. Так вот, две из тех, кто не получил приглашения, всё-таки пошли на бал – притворившись сёстрами лорда! Кто-то достал им билеты, написав там имена английских девушек.

– Крайне предосудительно, – вставила мисс Тествэлли, когда девушки Гленлоу ахнули.

– Нью-йоркские газеты, – продолжала герцогиня, – писали, какие красивые, элегантные, живые и замечательные танцовщицы эти английские девушки по сравнению с американками. – Но это ещё не всё, – продолжила она, перекрывая визг сестёр от смеха. – Вы только представьте, здешние газеты перепечатали те нью-йоркские статьи – с указанием имён реальных английских девушек! А они, разумеется, никогда не покидали родного дома и были совершенно, абсолютно ошеломлены! И, должна вам сказать, они до сих пор не пришли в себя… Нет, я не могу назвать их имена. Как выразилась мисс Тествэлли, это был непростительный маскарад.

После супа подали дуврскую камбалу. Мисс Тествэлли подхватила оживлённую болтовню герцогини – ни нынешние воспитанницы, ни бывшая ученица никогда не видели её такой оживлённой, даже взвинченной – с весёлыми историями, которых хватило на телятину, говядину, куропатку, салат, силлабаб[71], сыр, фрукты и пикантную закуску, которой две младшие гостьи, в отличие от остальных, отдали должное в полной мере.

– Когда-то давно, – начала она, – у Данте Габриэля Россетти был зверинец. Предположительно, он был у него в саду, в заднем саду, который довольно велик, но на самом деле животные свободно разгуливали по дому – а иногда, чего греха таить, даже забредали в соседские сады. У него были… Дайте вспомнить. У него были павлины… газели, броненосцы и кенгуру, енот – этот енот съел одну из его рукописей. Был вомбат… кажется, ленивец… но больше всего он мечтал о слоне…

– О, почему?

– Он хотел, чтобы слон мыл окна.

Из-за спины мисс Тествэлли раздался звук глубже, чем звонкий смех за столом. Одна из «статуй», выстроившихся вдоль стены, напряглась, зажмурилась и надула щёки, словно пытаясь сдержать приступ икоты. Бросив на него взгляд, сёстры Гленлоу заметили, что герцогиня тоже посмотрела на лакея, но быстро отвернулась.

– Кора, мы в Лондоне, а завтра будем в Норфолке, – сказала Китти сестре, когда они уютно устроились в постели, – а послезавтра мы поедем на свадьбу.

– Мне не спится, а тебе?

– О нет…

– Ты заметила, как герцогиня сделала вид, что не слышит, как засмеялся тот мужчина, чтобы его не наказали?

– О да, – благоговейно произнесла Китти. – Герцогиня – мой идеал!

– Тогда, наверное, она не может быть и моим идеалом, так что я не знаю, кто мой идеал… Ах да. Принцесса Уэльская. А… лек… сан… дра… Какое красивое имя…

– Ммм.

– Ты не спишь? Я тоже уснуть не могу…

Заглянув в комнату, мисс Тествэлли не удивилась, услышав мерное дыхание двух спящих, и, ведомая слугами, проследовала в узкий, с высокими потолками будуар герцогини, а оттуда через увешанную гобеленами спальню в прелестную восьмиугольную комнату со множеством зеркал на стенах. Там сидела Анабель в далеко не красивом халате, а её густые каштаново-золотистые кудри причёсывала, пытаясь их укротить, чопорная женщина, которую гувернантка знала как горничную.

– Входите, – воскликнула Нэн. – Спасибо, Мэббит, доброй ночи! – О, Вэл, как чудесно мы провели время, всё благодаря тебе! А завтра, после стольких лет, я встречусь с мистером Россетти! Не могу в это поверить.

– Возможно, мы также встретимся… то есть сэр Хелмсли Творт может поехать с нами. Он хочет увидеть ту реплику его «Мадонны» и показать Данте Габриэлю свою копию. И он, возможно, поедет в город по делам… Анабель, я должна объяснить, что Данте Габриэль не слишком щепетилен в денежных вопросах. Его… проблемы… – Мисс Тествэлли замолчала, глядя в невинное открытое лицо Анабель. Зачем ей знать, что Данте Габриэль пристрастился к хлоралу, смешанному с виски? – Он болен, видишь ли, и иногда просит, просит… финансовой помощи. Я очень надеюсь и молюсь, что он не станет докучать своими просьбами тебе – или сэру Хелмсли.

Она опасалась, что Нэн удивится её отрывистой речи, но та лишь спросила:

– А как ты думаешь, мистер Гай Творт тоже поедет?

На следующее утро важная особа в чёрном платье из бумазеи, за которой следовали высокий лакей и полноватый посыльный, представилась как няня Бингемов и проконтролировала пересадку всей компании Гленлоу в карету Бингемов.

Вскоре после этого сэр Хелмсли Творт, без сына, прибыл в Фолиат-хаус в двухколёсном экипаже, энергично, и лишь слегка прихрамывая, помог сесть в него дамам и сказал кучеру:

– Челси. Дом Тюдоров, Чейн-Уок. – Это, собственно, и есть настоящий дом Тюдоров, – заметил он Нэн, когда они катились по дороге. – Герцогиня, вам ведь нравятся исторические ассоциации? Вы знали, что шестая жена Генриха Восьмого, Катарина Парр, жила там после его смерти? Я прав, мисс Тествэлли?

Поглаживая свою изящную рыжую бороду, баронет почтительно повернулся к гувернантке, но та прильнула головой к окну, высматривая увитый плющом кирпичный дом с выпуклым фасадом, отделённый от набережной и реки небольшим запущенным садом.

Россетти, сидя у богато украшенного камина, принёс извинения за то, что не встал, широким и церемонным жестом и пробормотал:

– Лора, cara[72]!.. Enchanté[73], герцогиня!.. Сэр Хелмсли!

Он выглядел гораздо хуже, чем в их последнюю встречу с сэром Хелмсли. Его бледность подчеркивали чёрные круги вокруг глубоко посаженных тёмных, влажных глаз, которые ещё сохраняли свой прежний магнетизм.

Внимательно изучив акварель, теребя длинные, поникшие усы, которые делали его, на первый взгляд, скорее похожим на китайского мандарина, чем на художника-поэта англо-итальянского происхождения, он объявил акварель сэра Хелмсли изысканной.

– Как бы мне не пришлось признать, что это я вас копировал, сэр Хелмсли!

– Но почему же, – спросил его баронет, – вы не запечатлели мисс Тествэлли?

– Ах, лишь Гойя смог бы отдать должное этим пылающим глазам! – ответил Россетти.

– Именно Гойю я всегда в ней и видел!

Сэр Хелмсли воспринял это заявление как похвалу – он не мог получить более приятного подтверждения своего художественного чутья. Как Петрарка – для поэзии!

Costei, ch'è tra le donne un sole, In me, movendo de' beglio ochi i rai, Cria d'amor penseri[74]…

Россетти, приподняв тяжёлые брови, с вежливым недоумением перевёл взгляд со своего давнего покровителя на мисс Тествэлли, которая густо покраснела и поспешно спросила своего кузена:

– А какого художника вы видите в герцогине?

– В этой наивной грации, – Россетти ответил мгновенно и авторитетно, – в этих мягких глазах, этой красноречивой игре выражений – Ромни! Без сомнения, Ромни.

Оставив мисс Тествэлли беседовать со своим кузеном, сэр Хелмсли и герцогиня прошли по высокой, сумрачной гостиной, рассматривая наброски Россетти, изображающие аскетичные профили его сестры Кристины и их матери, а также другие работы его и Братства прерафаэлитов. Они исследовали старинную комнату, ныне студию, с её запахом скипидара, напомнившим баронету его собственную парижскую мастерскую в les beaux jours d'autrefois[75], и – он неуверенно принюхался – какого-то экзотического благовония. Вернувшись к остальным, герцогиня задержалась, переворачивая холсты то тут, то там. Она присоединилась к старшим с озадаченным видом.

Когда трое посетителей распрощались с великим прерафаэлитом, герцогиня неспешно прошла по садовой дорожке и пересекла тропинку к самому берегу Темзы. Сэр Хелмсли деликатно задержал мисс Тествэлли. Похлопав по аккуратно завёрнутой акварели, которую зажал под мышкой, он произнёс настойчивым голосом:

– Моя дорогая Лора, предлагая вам эту безделицу, я умоляю вас принять вместе с ней и самогó несчастного копииста. Вы должны знать, что я надеюсь, вы станете моей женой.

Веки мисс Тествэлли опустились на глаза, которые под силу было запечатлеть лишь Гойе, и она покраснела почти до боли, но через мгновение посмотрела своему поклоннику прямо в лицо.

– И вы должны знать о моём расположении к вам, сэр Хелмсли, но это очень серьёзный шаг – для каждого из нас, и его не стоит совершать импульсивно.

– Вы расположены ко мне! Тогда, – настаивал сэр Хелмсли, – значит, вы не говорите нет?

– О да, – ответила Лора Тествэлли, – я не говорю нет…

– Значит, вы говорите да!

Его красивое, пусть и видавшее виды лицо просияло; недолго думая сэр Хелмсли схватил руку мисс Тествэлли, долго и нежно её целовал и, отпустив, сказал:

– Вы сделали меня очень счастливым.

Тем временем Нэн стояла, глядя на Темзу и на противоположный берег, где располагался Баттерси, сквозь лёгкую дымку, переливавшуюся зелёным и золотым в бледном свете солнца поздней зимы. Мимо проплыла вереница барж, которую обогнала гребная лодка… Неутомимая, переменчивая река несколько миль назад весело пронеслась мимо бунгало в Раннимиде. За следующим поворотом она величественно и могуче промчится мимо зданий парламента, где Ушант заседал в палате лордов, а Гай Творт (ибо нет сомнений в его победе на выборах) вскоре займёт место в палате общин.

Она услышала, как мисс Тествэлли окликнула её, и обернулась.

Когда сэр Хелмсли проводил их до Фолиат-хауса и поехал дальше (по делам, как он сказал, к своему адвокату), Анабель повела гувернантку в свой будуар, где, вспомнив что-то, воскликнула:

– Вэл, ты не поверишь! Там стояло несколько холстов на ребре, и, когда я наклонила их, чтобы рассмотреть, это оказались «Мадонны» сэра Хелмсли – по крайней мере, десять «Мадонн», все до единой одинаковые!

Мисс Тествэлли казалась рассеянной, словно пыталась стряхнуть с себя приятные раздумья.

– Слава богу, что это ты их увидела! Люди хотят копии, а Данте Габриэль… годами он был слишком занят или слишком болен, чтобы писать их самому, и поэтому он платит другим художникам, никудышным, или студентам, чтобы те делали черновые наброски копий, а он уже доводит их до ума. Я слышала, что иногда он лишь ставит свою подпись, но я представить не могла, что он запустит целую мастерскую!

Мисс Тествэлли устремила свои выразительные глаза к пурпурно-золотому потолку.

– И более того, он требует оплаты за картины, к которым, возможно, даже не притронется годами. Слава богу, что он не попросил денег у сэра Хелмсли – или у тебя!

Нэн с жаром воскликнула:

– Но он же не корыстолюбец… А разве не правда, что после смерти его жены он похоронил свои стихи вместе с ней?

Мисс Тествэлли помедлила.

– Да… он похоронил свои стихи с бедной Лиззи Сиддал, но позже он… он впал в творческий кризис, ему нужно было публиковаться, и он добился эксгумации её тела. Нет, нет, – поспешно добавила она, когда Нэн в ужасе раскрыла рот, – это было проявлением человеческой натуры. Он понял, что не может смириться с уничтожением своего труда… Дело в том, что у него не хватило смелости самому забрать рукописи, он заставил кого-то другого сделать это за него… Анабель, – сказала мисс Тествэлли с некоторой строгостью, – ты от природы романтична, и это замечательно, но романтизм должен включать в себя признание фактов.

Пока Нэн на другом конце дивана, где они расположились, задумчиво хмурилась, мисс Тествэлли резко поднялась, при этом её лицо снова неуловимо сияло.

– Однако, моя дорогая, сейчас я, как солнечные часы, могу думать только о счастливых моментах! Ты тотчас же возвращаешься в Чемпионс? Мы увидимся там, когда я привезу Коризанду и Китти обратно. А пока проведу денёк-другой с мисс Марч.

Нэн тоже поднялась, улыбаясь.

– Да. Карета будет готова, когда ты скажешь, дорогая Вэл.

– Спасибо, Анабель!

Мисс Тествэлли была обрадована сверх всякой меры самой услугой (хотя её появление в герцогском ландо на виду у всей Керзон-стрит вызвало бы у Джеки Марч невинный трепет). За последние несколько дней она заметила несколько признаков того, что её любимая воспитанница учится скромно пользоваться своими привилегиями герцогини. И что бы ни случилось – в своём необычном приливе радости мисс Тествэлли не стала анализировать это «что бы ни случилось», которое выдавало её скрытую тревогу по поводу положения Анабель, – что бы ни случилось, научиться отстаивать себя пошло бы герцогине только на пользу.

– Затем, – продолжила она, – я ненадолго съезжу к своим родным. Но, думаю, я не буду рассказывать им об этой последней выходке Д. Г. Р. Arrivederci, Анабель!