Сэр Хелмсли Творт, возможно, и придрался к глазам Коризанды и носу Китти, но глаза обеих сестёр Гленлоу были фарфорово-голубого цвета, а носики – вздёрнутыми, и у обеих были румяные щёки и гладкие светло-каштановые волосы. В семнадцать и восемнадцать лет их связывали ровные дружеские отношения, что заставляло Нэн с грустью вспоминать своё обожание Джинни и её покровительственную, заносчивую манеру, которой она отвечала взамен. «И они счастливы! – удивлялась она. – Если сравнить их с сёстрами Ушанта, которые их старше, конечно…».

Коризанда и Китти были заняты с модисткой. Анабель, мисс Тествэлли и Гай Творт сидели в Утренней комнате, где диваны и кресла, обитые ярким ситцем, с необычайно мягкими подушками, непринуждённо и весело пренебрегали требованиями элегантности, а из бесценных ваз династии Мин доносилось ароматное попурри роз из собственного сада.

Гай верхом на лошади и сэр Хелмсли (чья травма делала невозможной верховую езду) в лёгком узком кабриолете могли добраться сюда напрямик из Хонерслава по пересечённой местности, по туннелям из нависших живых изгородей, по широким ровным травянистым дорожкам и старой, поросшей стернёй, тропе через поля, вдвое быстрее, чем экипажи и повозки, вынужденные следовать окольным путём, соединяющим дюжину деревень. И отец, и сын часто заезжали в Чемпионс.

– Сёстры герцога были не очень счастливы в возрасте Китти и Коры, когда я их обучала, – сказала мисс Тествэлли. – Но Китти и Кора выглядят очень молодо для своего возраста, они совсем ещё дети. Сёстры герцога никогда не были детьми. Они перескочили из младенчества сразу к длинным платьям и высоким причёскам.

– Альмина говорит, что страстно желает уйти в монастырь, и это из-за вас.

– А? – Мисс Тествэлли вопросительно изогнула свои тонкие брови. – Возможно, леди Альмина была впечатлена сильнее, чем я думала, когда упомянула, что моя кузина Мария Россетти обрела большое счастье, став монахиней.

– Ну, я бы не хотела лежать всю ночь на холодном каменном полу и носить власяницу, чтобы терзать свою плоть, но, если Альмина этого желает, почему бы ей не разрешить? Вдовствующая герцогиня говорит, что это высокоцерковный маскарад. Она очень гордится своей принадлежностью к Низкой Церкви[68]. Но какая, в конце концов, разница?

Гай рассмеялся.

– Не думаю, что англиканская церковь в наше время использует власяницу.

Но он повернулся к мисс Тествэлли, как к высшему авторитету.

Гувернантка замялась. Когда мечтательную юную Анабель готовили к замужеству, этикету придавалось большее значение, чем Тридцати девяти статьям Церкви, с которыми её знакомили весьма поспешно. Мисс Тествэлли лишь заметила:

– Некоторым людям это принципиально важно. Моя кузина Кристина Россетти отказала двум женихам, мужчинам, которые ей нравились – или которых она любила, я так и не узнала, – лишь потому, что они придерживались «низкой» церковной традиции.

Она поспешно встала, словно радуясь, что её освободили от неприятной темы, когда вошёл сэр Хелмсли и провозгласил:

– Леди Гленлоу мне сообщила, во-первых, что Китти и Коризанда скоро освободятся, во-вторых, что она была бы рада покататься с вами верхом, герцогиня, и, в-третьих, что вы, мисс Тествэлли, выразили готовность показать мне работу, которая ведётся – под вашим надзором, как я понимаю? – в новой оранжерее.

Анабель, которая находила само упоминание теологии скучным, просто хотела, чтобы у людей были еда, кров и врач для больного ребёнка. Герцог запретил ей лично общаться со своими арендаторами, отсюда и катастрофа, разрушившая их союз, ибо она всё острее ощущала, что брак был обречён.

В Чемпионсе, как она вскоре узнала, при первом же намёке на болезнь в деревне леди Гленлоу отправлялась туда в своей коляске, запряжённой пони, сжимая потёртую кожаную сумку, в которой, как известно, хранились мистические эликсиры, а у её ног стоял террин[69] с заливным из телячьих ножек.

В то время как в Лонглендсе… Вдовствующая герцогиня вязала вещи для «корзины бедных». Анабель не раз заставала её за этим благотворительным занятием: жесткие маленькие глазки злобно сверкали, в то время как коренастые короткие пальцы диктовали свою волю щёлкающим спицам. Вдовствующая герцогиня выбирала пряжу серого и зелёного цвета – похожую… похожую на тину в пруду, однажды решила Нэн, подыскивая сравнение. Она навязывала уродство, пусть даже и полезное, людям, которых не жаловала, таким как бедняки… и я, подумала Нэн, внезапно увидев свой халат с роговыми пуговицами в новом свете, как форму наказания.

В библиотеке Чемпионса в сборнике «Путешествия по Восточной Европе» Нэн нашла легенду о Святой Елизавете Венгерской, чей жестокий муж-язычник, король, под страхом смерти запретил ей кормить бедных. Однажды утром королева тайком вышла из дворца, неся корзину с хлебами. Он увидел её и потребовал показать, что она прячет. Когда она откинула покрывавшую их ткань, хлеба превратились в розы. Был ли король впоследствии обращён в новую веру? В той версии легенды, на которую наткнулась Нэн, об этом не говорилось. Когда она попыталась помочь беднякам вопреки воле герцога, Бог не сотворил чуда. Он наказал её смертью нерождённого ребенка. Она знала, что именно в это верила мать Ушанта и, вероятно, сам Ушант, хотя он никогда об этом не говорил.

Чучела птиц, спасённые от пожара в старом доме Чемпионса, теперь делили новую, отделанную глянцевым дубом библиотеку с трофеями, привезёнными из путешествий Гленлоу после пожара. На книжных полках «Путешествия и исследования» соседствовали с масками ведьм, изделиями из зуба кашалота и гуслями. Угол ферганского ковра занимал огромный красивый глобус, который, в отличие от своего двойника в Оллфрайерсе, слегка облез из-за частых прикосновений потенциальных путешественников, планирующих свои маршруты.

Когда Гай приходил с визитом, он часто находил Анабель за чтением, свернувшуюся калачиком на сиденье у окна в этой уютной солнечной комнате.

В «Сокращённом классическом словаре Лемприера» она наткнулась на историю о непривлекательном муже, жившем в более ранние времена, чем король Венгрии. «Поскольку место жительства Плутона было мрачным и тёмным», – читала она, – «все богини отказывались выходить за него замуж, но он решил добиться своего силой того, в чём было отказано его мольбам. Посетив Сицилию после землетрясения, вызванного его братом Нептуном, он увидел Прозерпину, дочь его сестры Цереры и своего брата Юпитера, собирающую цветы на поле Энны». «Он влюбился в неё», – читала Анабель, – «и немедленно унёс её в подземный мир. Прозерпина звала на помощь своих служанок, но тщетно, и она стала женой своего похитителя и царицей ада».

(«Бедная царица», – подумала Анабель, представляя себе хрупкую юную девушку с того фрагмента из Наксоса.) «Плутон восседал на троне из серы… Пёс Цербер сторожил у его ног, гарпии кружили вокруг него. Прозерпина сидела по левую руку, а рядом с ней стояли Эвмениды, с головами, покрытыми змеями».

Нэн перешла к истории Крымской войны.

– Знаете ли вы, – спросила она Гая Творта, – что кузина мисс Тествэлли, Элиза Полидори, работала с мисс Найтингейл?.. И читали ли вы отчёт о трущобах Лондона?

Гай неохотно ответил:

– Англия у меня в крови, я не могу критиковать Англию, не критикуя самого себя. Но когда я вернулся домой, то увидел, что многие люди здесь так же бедны, как и те несчастные создания, которых я видел в Бразилии. Или почти так же.

Он нахмурил брови при воспоминании о Бразилии и о Паките: она вышла из монастыря за шесть недель до их свадьбы, пронзительно милая, невинная и бесхитростная.

Он обожал её. Она была счастлива с ним, он это знал. Но осталась бы она счастливой, если бы не умерла? Когда он поспешно вернулся в Англию (его отец говорил, что девизом Твортов должно быть не «Я следую своему долгу», а «Я следую своему порыву»), один доброжелатель сообщил ему, что, по слухам, он покинул Бразилию богачом благодаря своей покойной жене. Правда же заключалась в том, что, когда он узнал, что его тесть систематически до смерти истязает подневольных мужчин, женщин и детей, добывавших ему руду, он разорвал все финансовые связи с доном Карлосом. Пакита умерла, так и не узнав об этом разрыве. Как бы она себя чувствовала, если бы её отец потребовал от неё принять чью-либо сторону? Смогла бы она вообще его понять?

Однажды Гай, приехав верхом из Хонерслава в одиночестве, обнаружил библиотеку пустой. Её светлость, как ему сказали, сообщила, что отправляется на долгую прогулку, возможно, до самого Чиппинга, и велела, чтобы обед не задерживали. Он стоял у окна, засунув руки в карманы, хмурясь без всякой причины, когда вошли девочки. Девочки всегда появлялись. В конце концов, это их дом! И они были весьма милыми… милыми детьми.

Коризанда пришла, чтобы вернуть книгу.

– Китти! – позвала леди Гленлоу из дверного проёма. – Ты мне нужна, дорогая.

Китти ответила:

– Да, мамочка, – и удалилась.

То, как леди Гленлоу, словно колли, загоняла перспективного молодого человека в загон с дочерью на выданье, доставляло мисс Тествэлли тайное удовольствие.

Обладая куда большим опытом в делах девушек, чем большинство мамаш, гувернантка могла бы разъяснить леди Гленлоу, что Китти и Кора, с младых ногтей обласканные четырьмя снисходительными старшими братьями, которые постоянно то приезжали, то уезжали, были ещё слишком незрелы, чтобы мечтать о Гае Творте, которому по меньшей мере тридцать. Более того, у мисс Тествэлли было невесёлое, тревожное ощущение, что сердце Гая Творта было несвободным.

Гай догадывался, что движет отцом, когда тот так часто предлагал им посетить Чемпионс. Он не собирался делать предложение ни Коризанде, ни Кэтрин, но сказать об этом значило бы спровоцировать одно из хорошо известных вулканических извержений гнева сэра Хелмсли. Гай изобразил непробиваемое неведение относительно отцовских желаний, надеясь, что они затеряются в песках времени…

Эти визиты служили одной его полузабытой цели. Он считал своим долгом выяснить, не питает ли его отец причудливой склонности к «маленькой смуглой гувернантке». Во время рождественских праздников в Лонглендсе это было невозможно установить, но в Чемпионсе наблюдение Гая принесло двойной результат. Он видел, что отец отводил мисс Тествэлли в сторону, оказывал ей «знаки внимания» – но, очевидно, чтобы освободить поле для сына, чтобы тот ухаживал за её воспитанницами… за одной из них. Гай также понял, что мисс Тествэлли, с её яркими глазами и живым умом, не может быть нелепым объектом страстного увлечения. Он надеялся, что галантность его отца не введёт её в заблуждение…

Её глаза были великолепны… Тем не менее более нежные, обрамлённые тёмными ресницами глаза герцогини, так часто печальные, пленяли больше… Что она говорила о том, что стала пленницей своих ошибок?.. Почти не осознавая, в каком направлении движутся его мысли, Гай пожелал, чтобы маленькая герцогиня оказалась сейчас здесь… Но герцогини рядом не было, а Кора была – и, изобразив некое подобие любезного интереса, Гай спросил Кору, что она читает.

– Браунинга. – Кора вежливо протянула ему книгу. – Мисс Тествэлли задавала нам прочитать некоторые стихи.

– И какие стихи вам нравятся больше всего?

– Китти любит «Песни кавалера», а я, – сказала Кора, – предпочитаю средневековое злодейство… Мистер Творт, о, пожалуйста, простите меня, но мне уже пора на урок истории.

Перелистывая книгу после того, как юбки Коризанды скрылись за дверью, Гай наткнулся на заглавие «Моя последняя герцогиня».

Моей жены последней открываю Для Вас портрет, она здесь как живая.

Герцог Феррарский показывал гостю художественные сокровища в своём палаццо:

Она была – как бы сказать точнее? – Повсюду склонна место рядом с нею Дать радостям и лёгким впечатленьям. Приветлива ко всем земным явленьям, Куда ни кинет взгляд – все мило ей, А взгляд скользил не только по моей К ней благосклонности, я перед ним Был равен, в том же ларчике храним, Что и закатный луч, и белый мул, Который под седлом её вздремнул; Глупец назойливый, сорвавший ветку Цветущей вишни для неё – приветом И благодарностью она дарила всех И всё вокруг. Румянец, ласка, смех Для всех и каждого, как будто мой Дар не ценней безделицы иной – Дар имени, что в глубине веков Не чуждо было лавровых венков.

Улыбками жена меня встречала, Точь-в-точь такими же, как привечала Любого смертного. Отдать приказ Пришлось, улыбки кончились тотчас[70].

В Лонглендсе, на прошлое Рождество, Гай видел, как горничная со шваброй широко улыбнулась и присела в реверансе, когда Анабель выскочила откуда ни возьмись и выпалила:

– Полли, вы болели свинкой? Это было отвратительно, правда? Мы с сестрой болели ею однажды…

И тут словно из-под земли возник герцог. Нельзя было сказать, что он нахмурился, но его бесстрастный взгляд стёр всякое выражение с лица Анабель.

Этот нудный, невзрачный, мелочный герцог Тинтагельский не стал бы, как злодей Браунинга, избавляться от своей жены за беспечную дружелюбность, но он вполне мог сломить её дух. «И, чёрт возьми, он это делает», – вскипел Гай, а затем отругал себя. Участь Анабель Тинтагель не касалась его ни здесь, ни в Лонглендсе. Он отыскал леди Гленлоу в комнате, где две модистки собирали метры воздушной бледно-голубой ткани в оборки, и сказал ей, что опасается, как бы дела не помешали ему бывать здесь некоторое время. Выразив сожаление, леди Гленлоу улыбнулась про себя: «Он знает, что Коризанда и Китти уезжают».