Для поездки в Хонерслав компания из Чемпионса выбрала тёплый февральский день. Сын-дипломат сопровождал герцогиню в карете, его мать и мисс Тествэлли ехали в линейке[66], а остальные – в различных экипажах, управляемых сыновьями и дочерьми хозяев дома. Два часа они ехали по бурому зимнему пейзажу, окружённому холмами, окутанными голубой дымкой, минуя деревни, сгруппировавшиеся вокруг серебристо-серых поместий, и небольшой рыночный городок с Главной улицей, по краям которой стояли внушительные дома торговцев шерстью, а над ними возвышалась крепкая церковная башня. Тёмная зелень плантаций рододендронов создавала ощущение, что осень задержалась под голыми деревьями. На фасадах домов, защищённых от ветра, обнажённый жасмин уже был усыпан золотыми звёздочками. Это смешение времён года, столь непохожее на резкий переход между летом и зимой в Америке, часто поражало воображение Нэн, но никогда ещё она не ощущала так, как сейчас, мягкое очарование некоторых зимних дней в Англии. Всё это казалось нереальным, и, когда карета въехала в ворота Хонерслава, она вспомнила свой предыдущий визит туда, когда они с Гаем Твортом стояли одни на террасе перед домом и не могли вымолвить ни слова. Бедняжка Нэн Сент-Джордж – лишённая дара речи и сбитая с толку нахлынувшими чувствами: почему никто не научил её словам, чтобы их выразить? Когда карета остановилась у двери, ей показалось, что она видит жалкую фигурку восемнадцатилетней себя, промелькнувшую, словно призрак, но в мгновение ока она исчезла в тёплом воздухе настоящего.

Погода в этот день была настолько мягкой, что леди Гленлоу настояла на прогулке по садам перед ланчем – и, как обычно бывает при посещении знаменитого загородного дома, гости обнаружили, что следуют предписанному маршруту, говоря нужные слова о виде с террасы, спускаясь по крутой тропинке к поросшей мхом лощине реки Лав и возвращаясь через обнесённые стеной сады и часовню.

Хозяин дома, возглавлявший компанию с герцогиней и леди Гленлоу, начал своё обычное и слегка ироничное изложение семейной истории. Леди Гленлоу слушала его безучастно, но Анабель внимала каждому слову, и, всегда быстро обнаруживающий благодарного слушателя, он вскоре отбросил свой насмешливый тон, чтобы развернуть романтическую историю старого дома. Анабель чувствовала, что он понимает её вопросы и проявляет участие к её любопытству. Когда они отошли от часовни, он сказал с быстро мелькнувшей улыбкой:

– Я вижу, герцогиня, мисс Тествэлли оказалась права – она всегда права. Она сказала мне, что вы единственная иностранка, которую она когда-либо знала, кто ценит настоящую, глубинную Англию, а не ту, показную, которая заметна в лондонских гостиных.

Нэн зарделась от гордости – похвала мисс Тествэлли радовала её не меньше, чем в тот раз, когда маленькая смуглая гувернантка одобрительно вдохнула аромат букетика, который её ученица принесла ей в первый вечер в Саратоге.

– Боюсь, я всегда буду чувствовать себя неловко в лондонских гостиных, – призналась Нэн, – но эта потаённая жизнь Англии, старинные дома и их истории, и все давние предания, что старики передают своим внукам, – они кажутся такими естественными и родными. И мисс Тествэлли, тоже иностранка, показала мне лучше, чем кто-либо, как их ценить.

– Ах, вот оно что! Мы, англичане, избалованы, мы перестали чувствовать эту красоту, слушать эти голоса. Но вы обе смотрите на это свежим взглядом и незамутнённым воображением – и вам посчастливилось обладать и тем и другим. Хотел бы я, чтобы больше наших англичанок чувствовали всё это так же, как вы. После ланча обязательно пройдитесь по старому дому, и пусть он заговорит с вами. У вас не было достаточно времени для этого, когда вы приезжали в прошлый раз. Мой сын, который знает дом даже лучше меня, покажет его вам…

– Я помню картину работы Гольбейна – молодого человека в костюме эпохи Тюдоров, с одухотворённым лицом.

– Ах! Да, портрет Бреретона Творта… Бедняга, он оставил свой след в истории. Он был одним из тех, кого обвинили в любовной связи с королевой Анной Болейн. Его обезглавили у неё на глазах, перед тем, как казнили её саму.

– Вы говорили на днях о песне Клэрхен – в тот вечер, когда мы с отцом заезжали поужинать в Чемпионс, – неожиданно напомнил Гай Творт.

К концу дня они с Анабель снова вышли на широкую террасу. Они исследовали старый дом, комнату за комнатой, подолгу задерживаясь у каждой картины и у каждого предмета редкой старинной мебели или гобелена. Зимний вечер уже догорал в багровых далях, окутанных сумерками. В холле леди Гленлоу собрала свою компанию, готовясь к отъезду.

– О, Клэрхен? Да, когда у меня настроение постоянно скакало туда-обратно, мисс Тествэлли называла меня Клэрхен, просто чтобы подразнить.

– И больше не называет? Я хочу сказать, ваше настроение больше не скачет туда-обратно?

– Ну, боюсь, иногда ещё скачет. Мисс Тествэлли говорит, что всё никогда не бывает так плохо, как мне кажется, или так хорошо, как я ожидаю, – но я лучше буду переживать трудные часы, чем перестану верить в светлые, разве нет? Что меня действительно пугает, так это перестать вообще чем-либо интересоваться. Вам не кажется, что это хуже?

– Безусловно, это самое худшее. Но с вами этого никогда не случится, герцогиня.

Её лицо озарилось.

– О, вы так думаете? Я не уверена. Кажется, что всё тянется так долго – как будто в конце концов это должно измотать людей. Иногда жизнь похожа на поединок между нами и нашими тюремщиками. Тюремщики, конечно, это наши ошибки, и вопрос в том, кто продержится дольше.

Когда я думаю об этом, жизнь, вместо того чтобы быть слишком длинной, оказывается короткой, как зимний день… О, смотрите, там, в долине уже зажглись огни… Этот день подошёл к концу. И вдруг ты понимаешь, что упустил свой шанс. Ты повержен…

– Нет, нет, ведь скоро будут другие дни. И другие возможности. Гёте был очень молод, когда написал песню Клэрхен. В следующий раз, когда я приеду в Чемпионс, я привезу с собой «Фауста» и покажу вам кое-что из того, чему научила его жизнь.

– О, вы вернетесь в Чемпионс? Когда? До моего отъезда? – с нетерпением спросила она, и он ответил:

– Я приеду, когда меня пригласит леди Гленлоу.

Он снова увидел, как её лицо озарилось сиянием, как у Клэрхен, и поспешно добавил:

– Дело в том, что я вынужден томиться здесь без дела из-за возможных внеочередных выборов в Лоудоне. Ушант, возможно, вам уже говорил…

Сияние померкло.

– Он никогда не говорит со мной о политике. Он считает, что женщинам не следует вмешиваться в подобные дела.

Гай рассмеялся.

– Ну, я скорее согласен с ним. Но тем временем я здесь жду довольно бесцельно, когда меня призовут к действию… И как только я понадоблюсь в Чемпионсе, я приеду.

В кабинете сэра Хелмсли он и мисс Тествэлли стояли вместе перед копией «Мадонны» Россетти, принадлежавшей сэру Хелмсли. Дам из компании увели, чтобы собрать их накидки, а хозяин воспользовался возможностью, чтобы подарить свою акварель мисс Тествэлли.

– Если вы считаете, что это не слишком плохо…

Мисс Тествэлли залилась краской, что было ей особенно к лицу.

– Это безупречно, сэр Хелмсли. Если вы позволите, я покажу её Данте Габриэлю, когда в следующий раз поеду навестить беднягу.

Она с одобрением склонилась над эскизом.

– И вы позволите мне забрать её прямо сейчас?

– Нет, сначала я хочу вставить её в раму. Но Гай привезёт её вам. Насколько я понимаю, он едет в Чемпионс на пару дней с довольно продолжительным визитом.

Мисс Тествэлли ничего не ответила, и хозяин дома, который уже начинал хорошо читать по её лицу, заметил, что она воздерживается от множества комментариев.

– Вы не удивлены? – предположил он.

– Я… я не знаю.

Сэр Хелмсли рассмеялся.

– Возможно, мы скоро всё узнаем. Но пока давайте будем немного нескромны. На какую из дочерей вы ставите?

Мисс Тествэлли аккуратно поставила акварель обратно на мольберт.

– На… дочерей?

– На Коризанду или Китти? Ну, вы же наверняка заметили. Чем довольнее леди Гленлоу, тем более небрежно она себя ведёт. И только что я слышал, как она предложила моему сыну вернуться в Чемпионс как можно скорее, если он готов выдержать скучное семейное мероприятие.

– Ах да.

Мисс Тествэлли, казалось, погрузилась в созерцание акварели.

– И вы считаете, леди Гленлоу одобряет?

– Чрезвычайно, судя по её равнодушному тону. – Сэр Хелмсли задумчиво погладил свою короткую бороду. – И я тоже. Кто бы из этих барышень ни была выбрана, cela sera de tout repos[67]. У Коры глаза очень маленькие, но нос у неё прямее, чем у Китти. А это именно то, чего я хочу для Гая: что-то безопасное и не вызывающее волнений. Теперь, когда ему удалось кое-как скопить немного денег – впервые Творт сделал это своим трудом или умом, – я боюсь, что он падёт жертвой какой-нибудь беспринципной женщины.

– Да, – согласилась мисс Тествэлли с едва заметным ироническим блеском в её прекрасных глазах.

– Могу представить, как вы, должно быть, тревожитесь.

– О, отчаянно – как мать легкомысленной дочери…

– Я понимаю.

– И вы никак не прокомментируете это?

– Не прокомментирую.

– Потому что вы думаете, что в этом конкретном случае я ошибаюсь?

– Я не знаю.

Сэр Хелмсли взглянул в окно на темнеющую террасу.

– Ну, вот и он. И с ним дама. Подбросим монетку, кто это – Коризанда или Китти? Ох, нет! Да это же маленькая герцогиня, кажется…

Мисс Тествэлли по-прежнему молчала.

– Ещё одна из ваших воспитанниц! – продолжил сэр Хелмсли, дразняще посмеиваясь. Он помолчал и осторожно добавил: – И, возможно, самая интересная, да?

– Возможно.

– Потому что она самая умная – или самая несчастная?

Мисс Тествэлли быстро подняла глаза.

– Почему вы предполагаете, что она несчастна?

– Ох, – ответил он, слегка пожав плечами, – потому что вы такая неисправимая альтруистка, что, я бы сказал, ваши лебеди часто оказываются хромыми утками.

– Возможно, так и есть. Во всяком случае, она та ученица, которую я любила больше всех и особенно хотела бы оградить от несчастья.

– Ах… – пробормотал сэр Хелмсли полувопросительно.

– Но леди Гленлоу, должно быть, уже готова к отъезду; мне лучше пойти позвать герцогиню, – сказала мисс Тествэлли, направляясь к двери.

Из холла донёсся шум голосов и среди них голос леди Гленлоу, восклицающий:

– Кора, Китти, кто-нибудь видел герцогиню? О, мистер Творт, мы ищем герцогиню, и я вижу, вы давали ей последний раз полюбоваться вашим чудесным видом…

– Надеюсь, не последний, – сказал Гай, улыбаясь, подходя с Анабель.

– Во всяком случае, последний на сегодня – нам нужно немедленно отправляться в нашу долгую поездку. Мистер Творт, я рассчитываю на вас в следующую субботу. Сэр Хелмсли, неужели мы не уговорим вас тоже приехать?

Поездка обратно в Чемпионс пролетела как во сне. Чтобы уберечь себя от беспокойства, Нэн взяла за руку мисс Тествэлли и уронила голову ей на плечо. Она услышала, как одна из сестёр Гленлоу прошептала: «Герцогиня спит», – и казалось, что её окутала заговорщицкая тишина. Но ей совсем не хотелось спать; её широко открытые глаза смотрели в наступающую ночь, ловили проблески огней, проносящихся по Главной улице, терялись в долгих сумерках между деревнями и погружались во всё более сгущающуюся ночь, пока угасал слабый отблеск на западе.

В её сердце царил глубокий, восхитительный покой, которого она никогда прежде не испытывала. В этой бескрайней, одинокой пустыне жизни, простирающейся перед ней, у неё был друг – друг, понимающий не только всё, что она говорила, но и всё, чего она не могла выразить словами. В конце долгой дороги, по которой размеренный стук копыт отбивал часы, она представила, как он стоит, ждёт её и наблюдает за ней сквозь ночь, чтобы её увидеть.