В Чемпионсе, поместье Гленлоу в Глостершире, просторный и приветливый кирпичный особняк с ровными рядами окон и крыльцом с колоннами заменил собой родовые башни, разрушенные пожаром тридцать лет назад. Теперь эти руины, увитые плющом, манили молодых романтиков скорбеть вместе с ними лунными ночами.

Семья не скорбела – уж точно не леди Гленлоу, которой просторные коридоры и незатейливые квадратные комнаты казались несравненно предпочтительнее кишащих крысами рвов и башен, а также загромождённой архивной комнаты и знаменитых фамильных портретов, которые приходилось постоянно чистить и реставрировать. Повествуя о пожаре, она всегда заключала свой рассказ вздохом удовлетворения: «К счастью, чучела птиц уцелели». Другие же члены семьи вряд ли когда-либо замечали в доме что-то, кроме температуры комнат и относительного удобства кресел. Леди Гленлоу определённо ничего не делала, чтобы расширить их кругозор. Сама она совершила необычный подвиг: произвела на свет всего двух дочерей и четырёх сыновей, и это достижение, а также тот факт, что лорд Гленлоу годами жил на ранчо в Канаде и бывал в Англии лишь изредка и ненадолго, вынуждал его жену часто путешествовать, отправляясь от сыновей-солдат в Канаде и Индии к сыну-золотоискателю в Южной Африке и сыну-атташе посольства в Санкт-Петербурге и возвращаясь домой через Северо-Запад и семейное ранчо.

Такие путешествия, нечастые по меркам времени леди Гленлоу, открыли ей глаза на вещи, о которых большинство аристократок и не задумывались, и она возвращалась из своих странствий с умом, закалённым и окрепшим, как и её цвет лица, от здоровых трудностей дороги. Две дочери, хотя и оставались дома в должном подчинении, уловили порывы ветров, надувавших паруса её мысли, и разговоры в Чемпионсе изобиловали непринуждёнными упоминаниями Тибета, Солт-Лейк-Сити, Царского Села или Дели, и по всем этим местам леди Гленлоу могла предоставить статистические данные и факты о распространённых растениях и птицах. В такой атмосфере мисс Тествэлли дышала свободнее, чем в других своих «учебных тюрьмах», и, когда она появилась на перроне станции, чтобы встретить молодую герцогиню, последняя, хотя и была поглощена собственными заботами, немедленно заметила перемену в своей гувернантке. В Лонглендсе во время рождественских праздников не было ни времени, ни возможности для наблюдений, не говоря уже о беседах наедине, но теперь мисс Тествэлли взяла Анабель под своё крыло, как само собой разумеющееся.

– Милая моя, тебя не смутило, что встречаю тебя только я одна? Девочки и их братья из Петербурга и Оттавы отправились на охоту, а леди Гленлоу передавала тебе всяческие извинения, но у неё важное приходское собрание – что-то связанное с санитарией в богадельне – и она подумала, что ты, вероятно, устанешь с дороги и будешь только рада спокойно отдохнуть до ужина.

Да, Анабель была очень рада.

Она подозревала, что такое неформальное прибытие было спланировано с согласия леди Гленлоу, и это заставило её снова почувствовать себя девочкой, взбегающей по лестнице под руку с мисс Тествэлли, без камердинера, кланяющегося ей на пути, или экономки, заранее делающей книксен.

«У нас в Чемпионсе без церемоний». Леди Гленлоу говорила это так, что выражение «без церемоний» звучало гораздо привлекательнее, чем сложные приготовления, и настроение Анабель улучшалось с каждым шагом.

Она покинула Лонглендс с тяжёлым сердцем. После сцены слезливой благодарности леди Дик с деньгами в кармане умчалась в Лондон первым же поездом, якобы для встречи с наиболее требовательными кредиторами, и ещё неделю Анабель продолжала выполнять свои обязанности хозяйки на охотничьей вечеринке. Ей хотелось поговорить с Гаем Твортом с глазу на глаз, извиниться за свой детский выпад, когда он застал её в храме, но на следующий день после отъезда Кончиты он тоже уехал, вызванный в Хонерслав по каким-то местным делам, и пообещал герцогу вернуться к выборам в Лоудоне.

Без двух своих друзей Анабель чувствовала себя ещё более одинокой. Она знала, что герцог, по своим меркам, поступил с ней великодушно, и ей хотелось бы испытывать надлежащую благодарность. Но она ощущала лишь растерянное негодование. Она была уверена, что поступила правильно, помогая Кончите Марабл, и не могла понять, почему дружеский жест должен быть искуплён как преступление и притом так болезненно для её гордости.

Она чувствовала, что они с мужем никогда не смогут достичь взаимопонимания, и, раз уж так, не имело особого значения, кто из них был виноват.

– Наверное, это наши родители, по сути, виноваты, в том, что сделали нас такими разными, – таков был её окончательный вывод, озвученный Лоре Тествэлли во время первого откровенного разговора на эту тему. Терпкое сочувствие мисс Тествэлли всегда действовало на Анабель как бодрящее средство. Мисс Тествэлли была не из тех, кто станет плакать вместе с тобой, а скорее из тех, кто быстро покажет, почему нет причин для слёз. Теперь, однако, она долго хранила молчание, выслушав историю своей ученицы, и, когда она заговорила, в её голосе появилась неожиданная мягкость.

– Моя бедная Нэн, жизнь порой строит нам ужасные гримасы, я знаю.

Анабель бросилась на коричневую кашемировую грудь, которая так часто была её убежищем.

– Конечно, ты знаешь, моя дорогая старушка Вэл. Я думаю, нет ничего на свете, чего бы ты не знала. – И её слёзы пролились освобождающим ливнем. Мисс Тествэлли позволила им течь; очевидно, у неё не было под рукой бодрящего афоризма. Но когда Нэн вытерла глаза и откинула волосы назад, гувернантка спокойно заметила:

– Я бы хотела, чтобы ты для начала сменила обстановку, а потом мы всё это обсудим. Здесь много свежего воздуха, и я хочу, чтобы ты проветрила свою растерянную головку.

Анабель взглянула на неё с некоторым удивлением. Хотя мисс Тествэлли часто бывала добра, она редко проявляла нежность, и Нэн вдруг ощутила, как новые силы шевелятся под панцирем коричневого кашемира. Она посмотрела снова, внимательнее, и затем сказала:

– Вэл, твои волосы стали намного гуще, и укладываешь ты их по-новому.

– Правда?

Впервые с тех пор, как Анабель с ней познакомилась, смуглое лицо мисс Тествэлли налилось насыщенным багрянцем. Цвет вспыхнул, разгорелся и померк всего за пару секунд, но он оставил умное личико гувернантки озарённым мягким внутренним светом, похожим на… – ну, да, поняла Нэн с удивлением: похожим на то бархатистое сияние, что было на нежной щеке Кончиты. С минуту обе женщины молчали, но между ними, казалось, быстро пронёсся ток взаимопонимания.

Мисс Тествэлли рассмеялась.

– Ах, мои волосы… ты так думаешь? Да, я попробовала новое средство для волос – одно из тех замечательных французских лосьонов. Ты не знала, что я такая тщеславная старая глупышка? Что ж, правда в том, что здесь останавливалась леди Чурт (ты знаешь, она моя двоюродная сестра), и после того, как она уехала, одна из девочек нашла флакончик этого средства в её комнате, и просто так, забавы ради мы – то есть я… Ну вот, мой глупый секрет… – Она снова рассмеялась и попыталась прижать свои непослушные кудри педантичной рукой, но они упрямо пружинили вверх, а румянец на её щеках вспыхнул с новой силой. Нэн не отводила от неё пристального взгляда.

– Ты выглядишь на десять лет моложе, ты выглядишь молодо, я хочу сказать, дорогая Вэл, – поправилась она с улыбкой.

– Ну вот, именно так я хочу, чтобы и ты выглядела, дитя моё. Нет, не звони горничной – повремени! Сначала позволь мне перебрать твои платья и сказать, что надеть сегодня вечером. Знаешь, дорогая, ты никогда не задумывалась о мелочах, а в один прекрасный день, если о них не думать, они могут вдруг превратиться в чрезвычайно большие проблемы.

Она опустила свои прекрасные веки.

– Именно поэтому я позволяю своим волосам виться чуть сильнее. Не слишком сильно, как ты думаешь?.. Скажи мне, Нэн, твоя горничная хорошо справляется с волосами?

Нэн покачала головой.

– Не очень. Её мне нашла моя свекровь, – призналась она, вспомнив иронический комментарий Кончиты по поводу роговых пуговиц её халата… – А леди Чурт? Это та леди Чурт, о которой Джинни, Лиззи и Мейбл когда-то нам рассказывали?

– Та самая. Она останавливалась здесь по пути с одной вечеринки. По правде говоря, леди Гленлоу была этим не слишком довольна. Тот давний скандал с лордом Сидауном не забыт, и ни леди Гленлоу, ни я не были уверены, стоит ли знакомить Китти и Кору с леди Чурт. Но отказать ей было довольно трудно, когда она написала и сама напросилась в гости, – и это был обычный семейный ужин, даже сыновья отсутствовали, и ничего такого, чего бы девочкам не следовало слышать, сказано не было. Они не увидели в ней ничего примечательного, кроме, как я уже сказала, её чудесных французских румян, пудр и лосьонов!

Вскоре появилась леди Гленлоу, энергичная и загорелая, в грубом твиде и поношенных мехах. Она была так же нечувствительна к жаре и холоду, как и к большинству более тонких оттенков ощущений, и её одежда всегда соответствовала календарю, если не принимать во внимание такие незначительные мелочи, как широты.

– Ах, я рада, что у вас хорошо натоплено. Мне сказали, что сегодня вечером будет очень холодно. Я так рада, что вы приехали, моя дорогая, – вам, должно быть, нужны смена обстановки и отдых после серии тех больших вечеринок в Лонглендсе. Я всегда удивлялась, как ваша свекровь выдерживает такое напряжение… Здесь вы найдёте только семью – мы не придерживаемся никаких церемоний в Чемпионсе, – но я надеюсь, вам понравится общаться с моими девочками… Кстати, ужин может немного задержаться, вы не возражаете? Дело в том, что сэр Хелмсли Творт прислал сегодня утром записку, где спрашивал, не может ли он приехать поужинать и привезти своего сына, который сейчас в Хонерславе. Вы, конечно, знаете сэра Хелмсли? И Гая – он был с вами в Лонглендсе, не так ли? Мы все должны съездить в Хонерслав… Сэр Хелмсли очень дружелюбный сосед, мы часто видим его здесь, не так ли, мисс Тествэлли?

Голова гувернантки склонилась к камину, из которого выпал уголёк.

– Когда мистер Творт приезжает, сэр Хелмсли, естественно, любит брать его с собой повсюду, я полагаю, – пробормотала она в сторону щипцов.

– Ах, именно так! Гаю нужно жениться, – объявила леди Гленлоу. – Надо будет пригласить каких-нибудь молодых людей и познакомить его, когда он в следующий раз приедет… Вы ведь знаете, у него в Рио был неудачный брак, – но, к счастью, молодая жена умерла… оставив ему целое состояние, насколько я понимаю. Ах, я должна немедленно передать повару, что сэр Хелмсли предпочитает слабо прожаренную говядину… Сэр Хелмсли очень привередлив в еде… Но теперь я оставлю вас отдохнуть, моя дорогая. И не слишком наряжайтесь. В Чемпионсе мы привыкли к простому ужину без церемоний.

Оставшись одна, Анабель стояла, задумчиво глядя на себя в зеркало. Этим вечером ей предстояло увидеть Гая Творта, – и мисс Тествэлли упрекнула её за невнимание к деталям своего платья и причёски. Укладка волос всегда была предметом долгих обсуждений среди женской части семьи Сент-Джордж, но в Нэн было что-то стремительное и нетерпеливое, что противилось медленной пытке, связанной с укладкой локонов и начёсами. Считая себя наименее приметной в компании, где девичья красота так высоко несла свой факел, и убеждённая, что куда бы они ни пошли, в центре внимания всегда будут другие девушки, Нэн никогда не считала нужным тратить много времени на свою незаметную персону. Герцог женился на ней не ради красоты – как это возможно, когда он мог выбрать Вирджинию? Действительно, он упомянул в ходе своего своеобразного ухаживания, что красивые женщины всегда его пугали, а качества, которые он особенно ценил в Нэн, – это её мягкость и неопытность. «И, конечно, я была достаточно неопытна, – размышляла она, стоя перед зеркалом, – но боюсь, он не нашёл меня особенно мягкой». Она продолжала критически изучать своё отражение, задаваясь вопросом, права ли мисс Тествэлли и не следует ли ей более выгодно уложить волосы и носить свои украшения так, как будто она не просто взяла их напрокат для костюмированного бала. (Это сравнение тоже принадлежало мисс Тествэлли.) Она могла представить, что займётся своими волосами, даже изучит эффект искусно приколотого цветка или повязанной ленты, но она знала, что никогда не сможет чувствовать себя непринуждённо под тяжестью фамильных драгоценностей Тинтагелей. К счастью, главные предметы – громоздкие короны и диадемы, увесистые ожерелья и браслеты с камнями, похожими на яйца птицы Рух[64], – были заперты в лондонском банке, и, вероятно, она не будет вынуждена их надевать, кроме как на придворных церемониях или приёмах для иностранных монархов, однако даже менее церемониальные украшения, которые Вирджиния или Кончита носили бы с таким шиком, казались слишком величественными для её хрупкого облика.

Но теперь она впервые почувствовала желание заявить о себе и реализовать свои возможности. «В конце концов, я Анабель Тинтагель, и раз уж я ничего не могу с этим поделать, то попробую извлечь из этого максимум пользы». Возможно, мисс Тествэлли была права. Она уже дышала свободнее, почувствовала новый воздух в лёгких. Это был её первый побег от долгого гнёта Тинтагеля и Лонглендса, от мрачного лондонского дома; освободившись от наложенных ими ограничений и находясь под одной крышей с двумя единственными друзьями, которые по-настоящему её понимали, она почувствовала, как её дух воспрянул. «Я знаю, что всегда то слишком радуюсь, то слишком грущу, – как та девушка из немецкой пьесы, которую мисс Тествэлли мне читала», – сказала она себе и задумалась, знает ли Гай Творт песню Клэрхен и не сочтёт ли он её самовлюблённой, если она скажет ему, что всегда чувствовала в Клэрхен частичку себя. «Во мне так много людей», – подумала она, но сегодня загадочная мысль о её многогранности скорее взбодрила, чем сбила с толку. «Не бывает слишком много счастливых Нэн», – подумала она с улыбкой, надевая длинные перчатки. Горничной пришлось дважды распускать ей волосы, прежде чем каждый локон и волна были уложены наилучшим образом для её маленькой головки и должным образом гармонировали с бриллиантовой шиповниковой розой на плече её кораллово-розового платья из pou de soie[65].

Когда она вошла в гостиную, та оказалась пуста, но в следующий момент появился Гай Творт, и она порывисто подошла к нему.

– О, как я рада, что вы здесь. Я так хотела вам сказать, как мне стыдно за то глупое поведение в тот день, когда вы застали меня в храме… – «любви», собиралась она добавить, но нелепость этого названия остановила её. Она покраснела и продолжила: – Я хотела написать вам и извиниться, но не смогла. Я не сильна в письмах.

Гай смотрел на неё, заметно удивлённый перемене в её внешности и тёплой оживлённости её голоса.

– Это лучше, чем писать, – ответил он с улыбкой. – Я рад видеть, что вы так изменились, – вы выглядите такой… такой, гораздо более счастливой… («Уже?» – виновато подумала она, осознавая, что уехала из Лонглендса всего несколько часов назад!)

– Да, я стала счастливее. Мисс Тествэлли говорит, что я всё время то на взлёте, то на спаде… И я хотела у вас спросить – вы помните песню Клэрхен? – Она заговорила с воодушевлением, чувствуя, как её язык развязался и сердце снова наполнилась покоем рядом с ним.

Звонкий голос леди Гленлоу прервал их:

– Моя дорогая герцогиня! Вы нас искали? Мне так жаль. Я увела всех в кабинет моего сына, чтобы показать эту необыкновенную новинку – так называемый телефон. Я привезла его с собой на днях из Штатов. Любопытная игрушка, но для вас, конечно, это не новость. В Америке уже звонят из одного города в другой – да, представьте себе! Мой доходит только до сторожки, но я уговариваю сэра Хелмсли Творта установить такой же в Хонерславе, чтобы мы могли вдоволь поболтать о посевах и погоде… Впрочем, он опасается, как бы это не развязало языки всем занудам в округе… Сэр Хелмсли, полагаю, вы знакомы с герцогиней? Я собираюсь убедить её установить в Лонглендсе телефон. Мы, англичане, так отстали от прогресса. Они есть во всех главных отелях Нью-Йорка; и когда я была прошлой зимой в Санкт-Петербурге, там даже говорили о том, чтобы протянуть телефонную линию между Зимним дворцом и Царским Селом…

Появился старый дворецкий, возвещая об обеде, и процессия тронулась во главе с Анабель под руку с сыном леди Гленлоу из Петербургского посольства.

– Да, в Царском Селе я сам видел, как императрица разговаривала по нему. Она использует его для связи с детскими, – назидательно объяснил дипломат. Нэн же удивилась, почему они все так взволнованы предметом, который в Америке уже давно считался предметом домашнего обихода. Но всё это было частью новизны и волнения от пребывания в Чемпионсе, и она с улыбкой подумала, насколько менее увлекательными были бы темы для разговоров за обедом в Лонглендсе.