Как и Анабель, вдовствующая герцогиня тоже провела беспокойные часы после их разговора в День рождественских подарков, но, подумав, решила, что не следует принимать всерьёз невоздержанные речи невестки.

Абсурдность самой идеи того, что любая женщина, не говоря уже о какой-то американской выскочке, может помыслить о расторжении брака с герцогом, доказывала, что Анабель лишь хотела досадить ей. Без сомнения, теперь ей стыдно. Лучше всего было вести себя с ней так, как будто их разговор не состоялся. А сообщать об этом Ушанту… было бы нежелательно, по крайней мере, пока.

Приняв это решение к своему удовлетворению, вдовствующая герцогиня сочла, что заслужила немного личной радости.

Когда она главенствовала в Лонглендсе, её основной отдушиной от герцогской рутины было посещение огромной коллекции редких и дорогих экзотических растений в знаменитых оранжереях герцога. Но когда она удалилась во Вдовий домик и получила единоличное управление одной небольшой оранжереей, пристроенной к её новому жилищу, она осознала пресность осмотра растений в компании сурового и подозрительного главного садовника. А вот сажать, пересаживать, обрезать, удобрять, подписывать этикетки, утрамбовывать землю вокруг разросшихся корней и заставлять покорного помощника делать по её собственному усмотрению то, с чем она сама не справлялась, – вот где настоящая радость! Вдовствующая герцогиня, для которой жизнь всегда представлялась в категориях долга, для которой даже самые близкие человеческие отношения были облечены в этот бледный покров, нашла свою единственную свободу в садоводстве. Так как это любительское увлечение в высших кругах стало считаться не только элегантным развлечением, но и чем-то вроде одной из обязанностей знатной дамы, она с некоторым чувством вины страстно погрузилась в него, всё ещё сомневаясь, может ли что-то столь восхитительное быть столь невинным.

Её сын, знавший об этой страсти, которая могла сравниться с его собственной страстью к разборке часов, имел обыкновение направляться прямо в оранжерею, когда навещал её; и там же он застал её утром после своего странного разговора с женой.

Вдовствующая герцогиня всегда радовались его визитам, которые были неизбежно редки во время охотничьих выездов, но ей было бы приятнее, если бы он пришёл не в тот самый момент, когда, в перчатках и фартуке, она пересаживала новые саженцы глоксиний из одного горшка в другой.

Она отложила инструменты, нацарапала пару слов в лежащем под рукой блокноте и стряхнула землю с больших перчаток.

– Ах, Ушант… – Она осеклась, поражённая его необычной бледностью и растрёпанными волосами.

– Мой дорогой, ты плохо выглядишь. Что-то случилось? – спросила она тоном человека, давно привыкшего каждое утро выслушивать о новых неприятностях.

Герцог стоял, глядя на длинную полку, кучи перекопанной земли и разбросанные этикетки. Ему пришло в голову, что для леди садоводство может оказаться безопасным и приятным времяпрепровождением.

– Вы никогда не пытались заинтересовать Анабель чем-то подобным? – неожиданно спросил он. – Боюсь, я слишком мало в этом понимаю, чтобы сделать это самому, но иногда мне кажется, что она была бы счастливее, если бы у неё было какое-нибудь невинное развлечение вроде садоводства. Рукоделие, кажется, её не привлекает.

Вдовствующая герцогиня чуть заметно поджала губы.

– У меня не было возможности обсуждать с ней её вкусы, но, конечно, если ты этого желаешь… Как ты думаешь, например, она могла бы увлечься окулировкой?

Герцог не мог себе представить, чтобы кто-то мог увлечься окулировкой, но, не желая выдать своё полное невежество в этом вопросе, он произвёл отвлекающий манёвр, предложив сменить обстановку.

– Может быть, нам будет удобнее поговорить в гостиной? – предложил он.

Его мать отложила инструменты. Она привыкла к тому, что её прерывают, и не решилась признаться, как трудно ей было оставлять саженцы на таком критическом этапе. Она также едва сдерживала сожаление, что приходится покидать приятное тепло оранжереи ради ледяной гостиной, в которой камин никогда не разжигали до тех пор, пока не приносили лампы. Подобная экономия была необходима вдовствующей герцогине, у которой было несколько дочерей, чьи скудные средства постоянно приходилось пополнять, но сама герцогиня была почти так же закалена холодом, как и её сын, и без колебаний провела его в гостиную.

– Мне жаль, – сказала она, усаживаясь у безжизненного камина, – что вы считаете, будто дорогая Анабель скучает.

Герцог стоял перед камином, уныло сунув руки в карманы.

– О, я этого не говорил. Но, я полагаю, в Штатах она привыкла к другим развлечениям: катанию на коньках, знаете ли, и танцам – там, кажется, много танцуют. И даже в Англии, я полагаю, молодые леди в наши дни ожидают большего разнообразия и радостей, чем в ваше время.

Вдовствующая герцогиня взялась за вязание для обитателей богадельни со вздохом, который затерялся в складках грубой шерсти.

– Конечно, в моё время многого не ждали – к счастью, потому что и не получили бы.

Герцог ничего не ответил, но беспокойно ходил взад-вперёд по комнате, как это было с ним всегда, когда его что-то беспокоило.

– Не присядешь, Ушант?

– Спасибо. Нет.

Он вернулся на своё место на коврике перед камином.

– Ты не присоединишься к охотникам? – спросила его мать.

– Нет. Сидаун меня заменит. Дело в том, – продолжил герцог смущённым тоном, – что я хотел спокойно поговорить с вами несколько минут.

Он снова сделал паузу. Его мать сидела молча, машинально считая петли, хотя всё её внимание было сосредоточено на его словах. Она была уверена, что какая-то насущная проблема привела его к ней, но знала, что любое видимое проявление любопытства или даже сочувствия может поколебать его уверенность.

– Я… я столкнулся с очень… э-э… неловкой ситуацией, связанной с Анабель, – начал он, и вдовствующая герцогиня быстро подняла голову, не прерывая движения спиц.

Герцог кашлянул и прочистил горло. («В последнюю минуту, – подумала его мать, – он раздумывает, не лучше ли было промолчать».) Она продолжала вязать.

– Действительно, совершенно непонятная ситуация. – Он бросился в кресло напротив неё. – И очень неожиданная. Вчера утром, когда я собирался выйти из дома, Анабель попросила у меня большую сумму денег – очень большую сумму. Пятьсот фунтов.

– Пятьсот фунтов? – Спицы выпали из одеревеневших пальцев вдовствующей герцогини.

Её сын сухо рассмеялся.

– Мне кажется, это немалая сумма.

Вдовствующая герцогиня тут же подумала: «Эта девчонка! Я бы не посмела просить у него и четверти этой суммы – не говоря уже о его отце…». Вслух она спросила:

– Но зачем ей столько денег?

– В том-то и дело. Она отказывается мне говорить.

– Отказывается?.. – выдохнула вдовствующая герцогиня.

– Э-э… да. Сначала она намекнула, будто бы это для её модистки, но, когда я на неё надавил, призналась, что это не так.

– А-а… а потом?

– Ну… потом я сказал ей, что оплачу долг, если он действительно существует, но только при условии, что она назовёт мне имя того, кому причитаются эти деньги.

– Разумеется. Совершенно верно.

– Так я и подумал, но она заявила, что я не имею права её допрашивать…

– Ушант! Она так это назвала?

– Сказала что-то в этом роде. И поскольку охотники уже ждали, я сказал, что это мой окончательный ответ, – и на этом дело закончилось.

Лицо вдовствующей герцогини дрогнуло от волнения, которого она не могла выразить. Эта женщина – он предложил ей пятьсот фунтов! И она отказалась…

– Вряд ли это могло закончиться иначе, – одобрила она сына, вспоминая множество случаев, когда подарок в пятьсот фунтов от покойного герцога облегчил бы бремя её материнских забот.

Её сын ничего не ответил, и, когда он начал снова беспокойно расхаживать по комнате, ей пришло в голову, что ему нужно не её одобрение, а её несогласие. Но как она могла показать, что поощряет такой откровенный бунт?

– Ты, конечно, поступил совершенно правильно, – повторила она.

– Ах, вот тут я не уверен, – пробормотал герцог.

– Не уверен?..

– Боюсь, такой тон с Анабель ничего не даст.

Он смущённо покраснел и отвернулся от пристального взгляда матери.

– Ты имеешь в виду, что считаешь себя слишком снисходительным?

– Господи, нет – как раз наоборот. Я… ох, ну, вы бы не поняли. Эти американские девушки воспитаны совсем иначе, чем наши молодые леди. Вы бы, наверное, сказали, что они избалованы…

– Я бы так и сказала, – сухо согласилась вдовствующая герцогиня.

– Что ж… возможно. Хотя в стране, где нет первородства, я полагаю, естественно, что дочерям больше потакают. Во всяком случае, я… я обдумывал это весь день, – я, собственно, ни о чём другом и не думал – и вчера вечером, после того, как она спустилась к ужину, я проскользнул в её комнату и положил конверт с деньгами на её туалетный столик.

– О, Ушант, – как щедро, как благородно!

Жёсткие маленькие глазки герцогини наполнились внезапными слезами. Её разум разрывался между гневом на невероятные притязания невестки и мыслью о том, что означала бы такая щедрость со стороны её собственного мужа для неё, с этими восемью девочками, которых нужно было обеспечивать. Но у Анабель не было дочерей – и сыновей – и сердце вдовствующей герцогини снова ожесточилось, прежде чем её глаза высохли.

«Неужели слабости Ушанта не будет предела», – подумала она?

– Ты, конечно, лучший судья во всех вопросах, касающихся тебя и твоей жены, но я надеюсь, Анабель никогда не забудет, чем она тебе обязана.

Герцог коротко рассмеялся.

– Она уже забыла.

– Ушант!

Он горестно покраснел и снова отвернулся, чтобы не смотреть матери в глаза. Он почувствовал нервный импульс схватить часы, стоявшие на каминной полке, и разобрать их на части, но поборол это искушение.

– Мне жаль, что беспокою вас этими неприятными подробностями… но… возможно, одна женщина может лучше понять другую там, где мужчина оказался бы бессилен…

– Да?

– Ну, видите ли, Анабель была довольно нервной и капризной в последнее время, мне пришлось проявлять терпение. Но я подумал – я подумал, что когда она обнаружит, что добилась своего относительно денег… она… э-э… захочет проявить свою благодарность…

– Естественно.

– Итак, когда мужчины покинули курительную комнату вчера вечером, я поднялся в её будуар. Было ещё не очень поздно, и она не разделась. Я вошёл, и она действительно поблагодарила меня… ну, очень мило… Но когда я… когда я предложил остаться, она отказала, отказала категорически…

Губы вдовствующей герцогини дрогнули.

– Отказала? На каком основании?

– Она заявила, будто бы не поняла, что я заключил с ней сделку. Сцена была крайне болезненной, – пробормотал герцог.

– Да, я понимаю. – Вдовствующая герцогиня помолчала, а затем вдруг добавила: – Так она вернула конверт?

Её сын опустил голову.

– Нет, об этом и речи не было.

– А-а… её гордость не помешала ей принять взятку, хотя она отказалась выполнять условия сделки?

– Не могу сказать, что была настоящая сделка, но… ну, это было что-то в этом роде…

Вдовствующая герцогиня сидела молча, неподвижно держа в руках спицы. Это, подумала она, был один из самых странных часов в её жизни, и не последней странностью было то, как он по-новому осветил её собственное прошлое, и те тягостные ночи, когда она не осмеливалась запирать свою дверь…

– И что дальше?

– Дальше… ну, в конце концов она сказала, что хочет уехать.

– Уехать?

Неужели, в конце концов, Анабель разговаривала с мужем в приступе истерики, который, как надеялась герцогиня, был всего лишь мимолетным?

– Она хочет уехать куда-нибудь – ей всё равно куда…

Снова воспоминание о её собственном прошлом встало между герцогиней и её гневом на невестку. Ах, если бы она когда-нибудь осмелилась попросить покойного герцога отпустить её – позволить ей уехать на несколько дней, всё равно куда! Даже сейчас она внутренне содрогалась при мысли о том, каким был бы его ответ…

– …одна со своей старой гувернанткой. Вы знаете, та маленькая итальянка, что сейчас у Августы Гленлоу и была у нас недавно с гостями из Чемпионса.

– Ты забыл. – Если бы вдовствующая герцогиня говорила не с сыном, она сказала бы это нетерпеливо. – Эта женщина была гувернанткой твоих сестёр.

И, могла бы она добавить, та, которой она изредка доверяла свои сокровенные мысли. Она однажды сказала этой гувернантке, в связи с уже скандальной репутацией молодого лорда Сидауна, что единственное беспокойство, которое доставлял им с покойным герцогом собственный сын, заключалось в том, что в школе он пренебрегал классикой не ради крикета (предпочтение, которое её муж одобрил бы), а ради механики, точнее, ради… часов; свою страсть к ним он никогда не раскрывал отцу, и, как он полагал, тот о ней даже не подозревал.

– Ну, она, кажется, единственный человек, к которому Анабель неравнодушна или который, по крайней мере, имеет на неё какое-то влияние.

Герцогиня, всё ещё раздумывая, поджала губы.

– Я всё гадала, кто внушил Альмине эту идею с англиканским монастырём. Итальянцев, естественно, подозревают в католицизме, но мы с Селиной Брайтлингси убедились, что Тествэлли не католичка, – и всё же, откуда мы могли знать, что она принадлежит к Высокой Церкви[63]?

Герцогиня переключилась с мыслей о своей глупой, но послушной младшей дочери на ящик Пандоры, набитый неведомыми неудобствами и затруднениями, до сих пор плотно закрытый, – но своенравное поведение невестки могло его открыть.

– Как ты думаешь, её влияние на Анабель благотворно? – наконец спросила она.

– Я всегда полагал, что да. Она очень привязана к Анабель. Но как я могу попросить Августу Гленлоу одолжить мне гувернантку её дочерей, чтобы та поехала – я не знаю куда – с моей женой?

– Это, конечно, исключено. Кроме того, герцогине Тинтагельской не пристало вот так странствовать по свету. Но, возможно… если ты уверен, что будет разумно уступить этой… этой прихоти Анабель…

– Да, я уверен, – неловко перебил герцог.

– Тогда почему бы не попросить Августу Гленлоу пригласить её в Чемпионс на несколько недель? Я легко смогла бы это объяснить… сославшись на здоровье Анабель. Августа будет рада сделать всё, что в её силах…

Герцог глубоко вздохнул, одновременно с тоской и облегчением. Было ясно, что он желал прекратить разговор и как можно скорее сбежать от вопросов в глазах матери.

– Это может быть неплохой идеей.

– Отлично. Мне написать?

Герцог согласился.

– Но, естественно, без намёков на что-либо…

– О, конечно. Разумеется.

Вдовствующая герцогиня знала, что Августа примет её объяснение, не видя в нём ничего необычного… Августу было непросто удивить.

Герцог, пробормотав что-то неясное в знак благодарности, повернулся к двери, а его мать, догнав его, положила руку ему на предплечье.

– Ты был очень терпелив, Ушант; надеюсь, ты получишь свою награду.

Он промямлил что-то неразборчивое и вышел из комнаты. Оставшись одна, вдовствующая герцогиня села у камина и склонилась над разбросанным вязанием. Она забыла даже о том, что спешила вернуться к глоксиниям. Отрывочные признания сына вызвали в ней бурю непривычных эмоций, и воспоминания о её собственном прошлом столпились вокруг неё, как насмешливые призраки. Но вдовствующая герцогиня не верила в призраков, и её суровый реализм быстро расправился с фантомами. «Есть только один способ вести себя как английская герцогиня, а эта несчастная девица так его и не усвоила…»

Разгладив вязание, она вернула его в корзину, предназначенную для рукоделия для бедных, а затем встала и надела свой садовый фартук. Ей ещё предстояло пересадить много рассады, а после этого должен был прийти новый священник, чтобы обсудить подготовку к следующему собранию матерей… а потом… «Всегда найдётся что-то ещё, чем нужно заняться… Полагаю, в этом-то и проблема Анабель – она не привыкла брать на себя ответственность. Стоит только это сделать, и на пустяки времени не останется». Пройдя полкомнаты, вдовствующая герцогиня резко остановилась.

– Но зачем, чёрт возьми, ей могли понадобиться эти пятьсот фунтов? Уж точно не для оплаты модистки – это глупая отговорка, ведь, даже на её неискушённый взгляд, Анабель, в отличие от её сестры и американских подруг, никогда не одевалась с той элегантностью, которой требовал её ранг. Но для чего же ещё ей могли потребоваться эти деньги – разве что (вдовствующая герцогиня содрогнулась от одной мысли) для того, чтобы помочь какому-нибудь молодому человеку выбраться из затруднительного положения? Сама мысль была ужасна, но подобные случаи были известны даже в их собственном кругу – и вдруг она вспомнила необъяснимый инцидент, когда невестка увела Гая Творта наверх, в свою гостиную во время того безумного танца…