На следующее утро после беспокойной ночи Анабель стояла у окна, наблюдая за мрачным наступлением дня. Рассвет пытался пробиться сквозь свинцовую мглу: каждая деталь, каждое связующее звено тонули в пелене дождевых облаков. «Вот она, Англия», – подумала Анабель. Не только английский пейзаж, но и сама английская жизнь была постоянно окутана дождевой завесой. Связи между этими людьми и их поступками по большей части были скрыты от Анабель; их взгляды, их обычаи, их язык таили в себе смысл, недоступный её пониманию. Иногда сквозь мглу пробивались мимолетные, далекие и нежные проблески света, но затем пелена непонимания снова сгущалась. Это было похоже на тот день в руинах Тинтагеля, день, когда она встретилась с Ушантом… Если оглянуться назад, сцена их встречи казалась символичной: в руинах и тумане… Влюблённые должны встречаться под ясным небом и ветвями, струящимися солнечным светом, как нимфы и герои Корреджо. «Земной рай», сказал бы Гай Творт… Эдемский сад, с которым не сравнится ни один другой сад…

Не так прекрасна Энна, где цветы Сбирала Прозерпина, что была Прекраснейшим цветком, который Дит Похитил мрачный; в поисках за ней Церера обошла весь белый свет[61].

Боли не было места в саду, где любовники Корреджо жили «свободные в своих невинных наслаждениях…». Мысль о том, что она вообще могла представить Ушанта в роли любовника – представить его, как и его мать, приемлющим наслаждения, – заставила Анабель улыбнуться, и она отвернулась от окна… То были мечты, а реальность заключалась в том… в чём? Прежде всего, ей нужно было раздобыть пятьсот фунтов для Кончиты, а после этого – подумать о собственном будущем. Она была рада, что у неё появилось какое-то активное и полезное дело, которым можно заняться, прежде чем снова вернуться к этой унылой проблеме. Всю свою беспокойную ночь она перебирала любые возможные варианты, как достать пятьсот фунтов. Идея посоветоваться с Гаем Твортом померкла ещё до первых проблесков рассвета. Конечно, он бы предложил дать ей взаймы необходимую сумму, но как она могла взять в долг у друга деньги, которые не видела никакой возможности вернуть? И всё же – к кому ещё она могла обратиться?

К вдовствующей герцогине? Она отмахнулась от этой нелепой идеи… как и от мысли о золовках. Как бы они были ошеломлены, как возмущены, бедняжки!

Сама Анабель и так вызывала у них недоумение: жена, не имеющая детей, герцогиня, которая ещё не вполне освоила обязанности камеристки королевы и даже не знала, что такое чилтернские сотни[62]! В глазах окружения Ушанта это выглядело так, будто он женился на дикарке…

Конечно, оставались её родная семья, сестра, подруги, Элмсворты. Анабель знала, что в головокружительных взлётах и падениях Уолл-стрит, которые дамам, как предполагалось, не принято понимать, мистер Элмсворт сейчас, что называется, «на коне». Скупка крупного пакета железнодорожных акций, хотя и казалась необходимой для развития другого направления, временно затруднила положение её отца и мистера Клоссона, и Анабель было известно, что Вирджиния уже безуспешно пыталась обратиться к полковнику Сент-Джорджу. Разумеется, если бедный полковник сократил выплаты девочкам, то лишь потому, что он был вынужден так поступить, – и казалось справедливым, что в первую очередь, когда бы это ни случилось, он бы помог Вирджинии, чей муж едва сводил концы с концами, выжимая деньги из обременённого долгами имения Брайтлингси, а не жене одного из богатейших герцогов Англии.

Один из богатейших герцогов Англии! Именно таким был Ушант, и, естественно, именно к нему должна была обратиться его жена при любых финансовых трудностях. Но Анабель не делала этого с тех пор, как произошло несчастье с Линфри, и, хотя она знала, что нужная ей сумма – пустяк для человека с доходами Ушанта, она была напугана так, словно собиралась выпрашивать половину его состояния.

Что касается остальных «девочек», Лиззи и Мейбл Элмсворт, то они вышли замуж за мужчин богатых, но без титула. А вот Вирджиния и бедная Кончита давно превратились в привычных заёмщиц и попрошаек. Деньги – вернее, их отсутствие – нависали над ними на каждом шагу, и они в совершенстве овладели большинством методов выуживания их из сопротивлявшихся мужей или родителей. Эта лондонская жизнь предполагала такие расходы, о которых и понятия не имели те, кто вёл свою рутинную жизнь на Мэдисон-авеню и в отеле «Гранд-Юнион»: придворные церемонии, Королевский Аскот, яхтенный сезон, приёмы особ королевской крови, огромные траты на охоту на фазанов, оленей и прочие виды охоты и, что немаловажно (как шептались), азартные игры и роскошь, царившие в избранном кругу, в который этих прелестных новоприбывших так радушно приняли. Вирджиния снова и снова объясняла Анабель, что если не соответствовать аристократическим стандартам этого ревностно оберегаемого круга во всём: в одежде, образе жизни и манерах, то своё место в нём не удержишь. Вирджиния говорила также о привилегиях, которыми она, прекраснейшая из новоприбывших, ещё не наслаждалась. Две беременности помешали ей выходить в свет, затем принц Уэльский надолго уехал в Индию, и, наконец, умер дядя её свёкра лорд Джон Брайтлингси. Лорд Джон, известный как единственный человек в Англии, который был более рассеян, чем его племянник, всё ещё отличался отменным здоровьем в тот день, когда забыл, как дышать. Семейный траур резко ограничил активность в Оллфрайерсе и в городе, и, хотя Кончита беззаботно пренебрегла соблюдением уединённого траура, Вирджиния вела себя с дотошным, хотя и сварливым приличием.

В декабре она наконец смогла принять приглашение в Марлборо-хаус. Но когда Нэн спросила о рождественской вечеринке, Джинни едко ответила: «Принцесса Уэльская приняла нас. А он был в другом месте». Озадаченное: «А какая разница?» натолкнулось на уничтожающий взгляд, который сестра так часто бросала на неё в детстве. «Ты маленькая глупышка!» – сказала Вирджиния сквозь зубы.

Анабель не желала ничего из того, за что боролись её сестра и подруги сестры; их нужды не будоражили её воображение, она была невнимательна к их намёкам, и они вскоре поняли, что, кроме редких случаев, когда она позволяла записать на свой счёт платье или несколько ярдов кружев, она мало чем могла им помочь. Именно просьба Кончиты впервые пробудила её сочувствие. «Ты не знаешь, что это такое, – сказала леди Дик, – любить одного мужчину и быть связанной с другим». И стена безразличия Нэн рухнула. Это было неправильно – несомненно, ужасно неправильно, – но это было по-человечески, это было понятно, это заставило её заледеневшее сердце растаять в мягком соучастии. «Наверно, любить не того человека менее грешно, чем вообще никого не любить», – подумала она, размышляя о своей собственной безрадостной участи… Но такие мысли были чистым потаканием своим желаниям – её первостепенной задачей было найти пятьсот фунтов, чтобы избавить Кончиту от бремени долгов. Когда в Лонглендсе устраивалась большая охотничья вечеринка, каждый час дня герцога был расписан заранее, и Нэн расценивала это как компенсацию за скуку этого события. Она решила больше никогда не подвергать себя риску тех одиноких месяцев в Тинтагеле с Ушантом, у которого было достаточно свободного времени, чтобы разбирать свои обиды, как он разбирал часы. После долгих раздумий она написала ему записку: «Пожалуйста, дайте мне знать после завтрака, когда я могу вас увидеть» – и, к её удивлению, когда гости поднялись к себе после роскошного завтрака, который всегда подкреплял силы стрелков в Лонглендсе, герцог последовал за ней в Восточную гостиную, где дамы обычно собирались по утрам со своим рукоделием и корреспонденцией.

– Не зайдёте ли вы ко мне в кабинет на минутку, Анабель?

– Сейчас? – пролепетала она, не ожидая столь скорого ответа.

Герцог взглянул на часы.

– У меня есть четверть часа до начала.

Она заколебалась, но затем, решив, что у неё может быть больше шансов на успех, если не будет времени затягивать дискуссию, встала и последовала за ним.

Кабинет герцога в Лонглендсе был создан предшественником, который имел гораздо более возвышенные представления о своём положении и подобающем ему величии, чем мог вообразить нынешний герцог. По размеру и пышности убранства он казался удивительно несоразмерным нервному маленькому человечку, расхаживающему по его величественному полу; но это всегда был «кабинет герцога», и поэтому он должен оставаться таковым до скончания веков.

Ушант уселся за свой монументальный стол, словно пытаясь заимствовать у него авторитет, который не всегда мог отстаивать без посторонней помощи. Его жена стояла перед ним безмолвно. Он поднял голову и выдавил из себя одну из своих трудно дающихся улыбок, которые унаследовал от матери.

– Да?..

– О, Ушант, – я не знаю, с чего начать. И эта комната всегда меня пугает. Она выглядит так, словно люди приходят сюда только для того, чтобы вы вынесли приговор.

Герцог встретил это заявление взглядом неподдельного недоумения. Неужели, подразумевал этот взгляд, его жена полагает, что существует какая-то связь между пэрством и судебной властью?

– Ну что ж, моя дорогая?..

– О, вы не поймёте… Но на самом деле я пришла попросить у вас пятьсот фунтов.

Вот так – это слетело с её губ так же легко, как если бы она швырнула в него камень сквозь одно из высоких окон! Он нахмурился и опустил взгляд, взяв в руки инкрустированный нож для бумаги, чтобы рассмотреть его.

– Пятьсот фунтов? – медленно повторил он.

– Да.

– Правильно ли я вас понял, что вы просите у меня именно эту сумму?

– Да.

Снова повисла тягостная тишина, во время которой она напряжённо вглядывалась в его непроницаемое лицо, стараясь уловить хоть малейшее изменение. Ничего не изменилось.

– Пятьсот фунтов?

– О, пожалуйста, Ушант, – да!

– Сейчас же? Немедленно?

– Сейчас, – прошептала она, чувствуя, что каждое слово его неторопливого допроса по капле вытягивает у неё храбрость.

Герцог снова попытался улыбнуться.

– Это большая сумма – очень большая сумма. Ваша модистка завела вас слишком далеко, дальше, чем позволяют ваши средства?

Нэн покраснела. Её модистка! Она задалась вопросом, замечал ли Ушант когда-нибудь, во что она одета? Но разве это не именно тот предлог, который ей нужен? Ей было противно прибегать к предлогам, но поскольку она не видела другого способа получить желаемое, то решила махнуть рукой на свои угрызения совести.

– Ну, видите ли, я никогда точно не знала, какими средствами располагаю… но мне очень нужны эти деньги…

– Никогда не знали, какими средствами располагаете? Ведь всё это довольно ясно прописано в вашем брачном контракте.

– Да, но иногда так и тянет потратить чуточку больше…

– Вас, должно быть, очень плохо учили ценить деньги, если вы называете пятьсот фунтов мелочью.

Анабель расхохоталась.

– Сейчас вы меня многому учите.

Виски герцога покраснели под его соломенными волосами, и она поняла, что её удар попал в цель.

– Мой долг – делать это, – сухо заметил он. Затем его тон изменился, и он сказал уже примирительно: – Надеюсь, вы усвоите урок, но, конечно, если вы наделали долгов, они должны быть уплачены.

– О, Ушант…

Он сделал жест рукой, чтобы пресечь её благодарность.

– Естественно… Пожалуйста, скажите этим людям прислать мне счёт.

Он встал, напряжённо выпрямившись, и ещё раз взглянул на часы.

– Я сказал – четверть часа, и, боюсь, время почти вышло.

Нэн, удручённая, стояла между мужем и дверью.

– Но вы не понимаете… – (Она подумала, не ошибка ли это – так часто говорить ему эту фразу?) – Я имею в виду, – поспешно поправилась она, – вам ведь не о чем беспокоиться… Если вы просто выпишете чек на моё имя, я…

Герцог застыл.

– Ах… – медленно сказал он. – Значит, вам нужны эти деньги не для оплаты вашей модистки?

К щекам Нэн прилила кровь.

– Нет, это не так. Я… мне нужны деньги для… моей личной благотворительности…

– Для личной благотворительности? Разве вам не регулярно выплачивают содержание? Все ваши личные расходы, как это предполагается, должны в него входить. Моя мать всегда была довольна таким положением дел.

– Да, но разве у вашей матери никогда не было непредвиденных расходов…? Иногда приходится оказывать помощь в экстренных случаях…

Они стояли друг против друга в тягостном молчании. Наконец герцог выпрямился и сказал, пытаясь изобразить непринуждённость:

– Я готов признать, что могут возникнуть чрезвычайные ситуации; но если вы просите меня выделить пятьсот фунтов немедленно, было бы справедливо, если бы я знал, зачем они вам понадобились.

Их взгляды встретились, и в глазах Нэн вспыхнуло пламя сопротивления.

– Я же сказала, что это для личной благотворительности.

– Моя дорогая, у мужа и жены всё должно быть общее.

Она нетерпеливо рассмеялась.

– Вы пытаетесь сказать, что не дадите мне денег?

– Я говорю совсем обратное. Я готов дать их, если вы объясните, зачем они вам.

– Ушант… я так давно вас ни о чём не просила, и вы не можете вечно мной командовать как ребёнком.

Герцог сделал несколько шагов по комнате, затем повернулся. Его лицо стало обычного землистого цвета, а губы слегка подёргивались.

– Возможно, моя дорогая, вы забыли, как давно я не просил вас об одолжении. Боюсь, вам придётся сделать выбор. Если я, как вы выражаетесь, не буду командовать вами как ребёнком, вы можете вынудить меня командовать вами как женой.

Слова произносились медленно, с запинками, словно стоили ему огромных усилий. Нэн и раньше замечала, что гнев был для него слишком большой ношей: он словно висел на нём неуклюжими складками.

– Мне пора, моё время истекло. Я не могу заставлять ждать охотников, – резко закончил он, поворачиваясь к двери. Анабель стояла молча; ей нечего было больше сказать. Она потерпела фиаско, как и предвидела, из-за отсутствия тех уловок, с помощью которых более умные женщины добиваются своего.

– Вы не можете заставить меня… Никто не может меня заставить… – внезапно воскликнула она, едва понимая, что говорит, но её муж уже переступил порог, и она задумалась, не заглушил ли хлопок двери её слова.

В большом доме разносился гул готовящихся к отъезду охотников. Постепенно звуки стихли, и тишина скуки и бездействия опустилась с резных позолоченных стен. Анабель стояла там, где оставил её герцог. Потом она вышла в длинный сводчатый коридор, куда выходила дверь из кабинета. Коридор был пуст, как и огромный купольный зал с колоннами. В такой хмурый день дамы, наверное, собрались у камина в восточной гостиной, пытаясь обмануть пустые часы сплетнями, вышиванием и написанием писем. Сегодня был не тот день, чтобы присоединяться к охотникам, даже если бы хозяин дома поощрял эту новомодную привычку; но было хорошо известно, что герцог, не питавший большой склонности к этому спорту, занимался им лишь из чувства долга, к которому обязывало его положение, и не находил, что женское общество облегчает эту задачу.

В прихожей одного из боковых входов Анабель нашла старую садовую шляпу и плащ. Она надела их и вышла. В тот момент она не смогла бы присоединиться к скучающей, но невозмутимой компании в Восточной гостиной. Огромный дом стал для неё склепом; под его тяжеловесными карнизами и башенками она чувствовала себя неподвижной, как мертвец. Только на открытом воздухе она снова становилась собой – неистовой, безрассудной и непокорной. «Возможно, – подумала она, – если бы Ушант когда-нибудь пожил в домах поменьше, он бы лучше меня понимал».

Не потому ли все великие мира сего тайно испытывали то же, что и Ушант, – угнетение, тяжесть мёртвого груза помпезности и традиций, – поэтому они и строили эти гигантские дворцы, чтобы вообразить себя великанами?

Теперь, на улице, под нависшим небом она могла дышать полной грудью и даже начать думать. Но пока все её напряженные мысли натыкались на один и тот же непреодолимый барьер: она была герцогиней Тинтагельской и не знала способа стать кем-то другим…

Она пересекла сады, раскинувшиеся от западного крыла, и медленно поднялась по поросшему лесом склону холма. Начинался дождь, и ей нужно было найти убежище – уединение, в котором она могла бы сразиться в этой битве между собой и своей судьбой. Склон, по которому она поднималась, был несколько насмешливо увенчан восьмиугольным Храмом любви с потёками дождя на облупившейся штукатурке. На вершине купола забытый бог натягивал свой лук, оставаясь незамеченным, а под ним дверь, болтавшаяся на сломанных петлях, вела в комнату, забитую остатками пришедших в негодность наборов для крокета, поломанными воланами и кольцами для игры в серсо. Владельцы Лонглендса, по всей видимости, давно не навещали божество, что, как предполагается, правит миром. Нэн, уверенная в том, что в этом уединении её никто не потревожит, часто приходила сюда с книгой или письменными принадлежностями; но с начала зимы она не нарушала затхлого одиночества. При входе её охватил озноб, однако она села за каменный стол в центре обветшалого мозаичного пола и опустила подбородок на скрещенные руки.

«Я должна всё обдумать», – сказала она вслух и, закрыв глаза, попыталась погрузиться во внутренний мир самоанализа.

Но что обдумывать? Разве узник, осужденный пожизненно, утруждает себя размышлениями о будущем за железными прутьями? Какая пустая потеря времени, какая жестокая трата надежды… Она снова почувствовала, как погружается в глубины детского отчаяния – одного из тех старых парализующих ощущений, без прошлого и будущего, которые когда-то затмевали небеса, если отец бранил её или неодобрительно смотрела мисс Тествэлли. Лицо её опустилось на ладони, и она разразилась горькими рыданиями.

Постепенно рыдания утихли, но она ещё долго сидела неподвижно, спрятав лицо, с детским нежеланием снова взглянуть на мир, который её ранил. Она сидела спиной к двери и так погрузилась в своё горе, что не замечала, что не одна, пока не почувствовала прикосновение к плечу и не услышала мужской голос:

– Герцогиня, вы больны? Что случилось? – Она обернулась и увидела склонившегося над ней Гая Творта. – Что с вами? Почему вы плачете? – продолжил он сострадательным тоном взрослого, говорящего с испуганным ребёнком.

Нэн вскочила, прижимая скомканный мокрый платок к глазам. Её охватил внезапный гнев от этого вторжения.

– Откуда вы взялись? Почему вы не на охоте? – пролепетала она.

– Я должен был там быть, но пришло сообщение из Лоудона, что сэру Геркулесу хуже, и Ушант попросил меня подготовить несколько заметок на случай, если выборы состоятся раньше, чем мы ожидали. Поэтому я поднялся на холм, чтобы немного привести мысли в порядок.

Нэн стояла, глядя на него с нарастающим чувством обиды. До сих пор его присутствие вызывало лишь дружеские эмоции, его близость даже казалась неясной защитой от неведомого и враждебного. Но в её нынешнем настроении эта близость показалась ей преднамеренным вторжением – словно он навязал ей своё общество из какого-то недостойного любопытства, воспользовавшись случаем застать её врасплох.

– Вы не скажете мне, почему плачете? – мягко настаивал он.

Её детская злость вспыхнула.

– Я не плачу! – резко ответила она, торопливо пряча платок в карман. – И не понимаю, зачем вы последовали за мной сюда. Вы же видите, что я хочу побыть одна.

Молодой человек с удивлением отпрянул. Он тоже с того давнего дня их первого разговора в Хонерславе чувствовал между ними некое таинственное взаимопонимание, которое каждая последующая встреча лишь углубляла, несмотря на то, что словами они обменивались так редко. Он полагал, что Анабель была рада такому его чувству, и её внезапный отпор стал подобен удару. Но отчаяние девушки было так очевидно, что он не счёл нужным воспринимать её слова буквально.

– Я и не думал следовать за вами, – ответил он. – Я даже не знал, что вы здесь, но, раз уж я застал вас в таком горе, я просто обязан спросить, не могу ли я чем-то помочь?

– Нет, нет, ничего не нужно! – воскликнула она, униженная тем, что именно этот человек застал её в детском несчастье. – Ну да, я плачу… сейчас… Вы ведь, наверное, видите, что я плачу. – Она нащупала платок. – Но если бы кто-то мог мне помочь, думаете, я сидела бы здесь и просто терпела это? Я пришла сюда, чтобы уйти от людей, от всего… чтобы уйти от всего… потому что ничто… ничто… никто не может помочь. Разве вы не понимаете этого? – страстно закончила она.

– Я понимаю ваши чувства. Я часто думал, что так и должно быть.

Она испуганно взглянула на него, и лицо её вспыхнуло румянцем.

– Но разве вы не видите, – продолжил он, – как тяжело другу – человеку, который осмелился считать себя вашим другом, – слышать, когда он видит вас в беде, что он не нужен, что от него нет никакой пользы, что даже его сочувствие нежеланно?

Анабель продолжала смотреть на него с обидой. Но уже сам звук его голоса уменьшал тяжесть её одиночества, и она ответила мягче:

– Вы очень добры…

– О, добр! – нетерпеливо отозвался он.

– Вы всегда были ко мне добры. Мне очень жаль, что вас так долго не было. Я думала, что если бы я только могла вас о чём-то спросить…

– Но… но если вы действительно так думали, почему же вы хотите оттолкнуть меня сейчас, когда я здесь?

Он подошёл к ней с протянутыми руками, но она покачала головой.

– Потому что я – уже не та Анабель, которую вы знали раньше. Я – другая, чужая, чужая даже для самой себя, которая лишь носит моё имя. Думаю, со временем я сумею узнать её и научусь с ней жить.

Место разгневанной девочки заняла печальная, но сдержанная женщина, которая показалась Гаю бесконечно более далёкой и недоступной, чем прежняя. Ему так хотелось взять на руки девочку, утешить её поцелуями, но эта незнакомка словно предупреждала его быть осмотрительным, и после паузы он ответил, улыбнувшись:

– И разве я не могу помочь даже этой чужой женщине?

Её голос смягчился.

– Ну да, можете. Вы помогаете… Мысли о вас как о друге действительно помогают мне… Часто помогали…

Она подошла к нему и вложила свою руку в его ладонь.

– Пожалуйста, поверьте мне. Но больше ни о чём меня не спрашивайте и ничего не говорите сейчас, если вы действительно хотите помочь.

Сквозь глухой стук собственного сердца шёпот предупреждал его, что хрупкое равновесие их дружбы держится на его послушании.

– Я желаю этого превыше всего, но я буду ждать, – сказал он и поднёс её руку к губам.