В тот вечер перед ужином, когда Анабель сидела у камина в своём будуаре, она услышала тихий стук. Она ожидала увидеть своего мужа после разговора с матерью и собралась с духом, готовясь к повторению утренней сцены. Но у неё возникло предположение, что герцогиня взялась её отчитывать лишь потому, что герцог сам не решался это сделать, – она уже успела заметить, что одной из обязанностей свекрови было браться за любое дело, от которого хотел избавиться её сын. Однако стук был слишком лёгким для мужчины, и Анабель не удивилась, когда за ним последовал тихий, нерешительный поворот дверной ручки.

– Нэн, дорогая, надеюсь, ты ещё не одеваешься?

Это была Кончита Марабл, чьи рыжеватые волосы были небрежно откинуты назад, а полные плечи прикрывал розовый пеньюар, украшенный лебяжьим пухом. От комнаты Кончиты до покоев герцогини было далеко, и Анабель позабавила мысль о том, какое смятение охватило бы вдовствующую герцогиню, если бы та встретила в величественных коридорах Лонглендса даму с растрёпанными рыжими локонами, в красных домашних туфельках на каблуках и розовом неглиже, которое так и норовило сползти с плеч. Призрак без головы был бы здесь намного уместнее.

Анабель встретила гостью улыбкой. С момента первого появления Кончиты на веранде отеля «Гранд-Юнион» восхищение Анабель ею основывалось на тайной симпатии. Уже тогда мечтательная, ленивая девушка была окутана чем-то вроде тёплой дымки, непохожей на тот холодный, сухой свет, в котором существовали сестра Нэн и Элмсворты. И пусть леди Дик утратила часть былой магии и больше не казалась Нэн созданной из редкого материала, всё же она созрела в нечто глубоко человечное, особенно в сравнении с остальными. Тёплый фруктовый аромат, как от персиков в золотистых опилках, доносился от её мягкой полноты, рыжеватых завитков волос, улыбки, которая как бы мерцала между ресницами, не доходя до губ.

– Дорогая, ты одна? Ушант не прячется где-нибудь? – спросила она, оглядывая комнату с таинственным видом. Анабель покачала головой.

– Нет. Он нечасто бывает здесь до ужина.

– Тогда он очень глуп, моя дорогая, – ответила леди Дик, одобрительно улыбаясь хозяйке дома.

– Нэн, ты понимаешь, какой ужасно привлекательной ты становишься? Я всегда говорила Джинни и Элмсвортам, что однажды ты нас всех затмишь, и я вижу, что этот день приближается…

Анабель рассмеялась, и её подруга отступила, чтобы внимательно её осмотреть.

– Если бы ты только сожгла этот свой убогий халат с этими ужасными роговыми пуговицами. Он выглядит так, будто его выбирала твоя свекровь… А, так и есть? Чтобы пресечь тайные вылазки, полагаю? Милая, почему бы тебе не проявить характер и не позволить мне заказать тебе одежду и особенно нижнее белье? Это был бы прекрасный предлог смотаться в Париж, а с твоим заказом в кармане я смогла бы заставить портних оплатить все мои расходы и привезти тебе французскую горничную, которая укладывала бы твои волосы так, чтобы они не выглядели как свежеиспечённая булочка. О, Нэн, только представь, сколько у тебя всего – и волосы, и глаза, и положение, и власть, и деньги…

Анабель прервала её:

– Но, Кончи, у меня не так уж много денег.

Улыбающееся лицо леди Дик помрачнело, и её ясные глаза потемнели.

– Почему ты так говоришь? Боишься, что тебя попросят помочь старой подруге в трудную минуту, и хочешь заранее меня предупредить?

Анабель удивлённо посмотрела на неё.

– О, Кончита, какой гадкий вопрос! Это совсем не в твоём духе… Сядь, пожалуйста, к огню. Ты вся дрожишь – да ты же плачешь, кажется!

Анабель обняла подругу за плечи и усадила её в кресло у камина, придвинув к себе низкий табурет и прижавшись к леди Дик с тихими звуками сочувствия.

– Скажи мне, милая Кончи, что случилось?

– О, детка, почти всё.

Достав лоскуток кружева из батиста, леди Дик приложила его к своим прекрасным глазам, но слёзы всё лились, и Анабель пришлось ждать, пока они не иссякнут. Потом леди Дик, откинув назад свои растрёпанные локоны, продолжила с лучезарной улыбкой:

– Но что толку? Ты всё равно этого не поймёшь. Что ты знаешь о том, что это такое – быть по уши в долгах и любить одного, будучи связанной с другим, – быть крепко связанной одним из этих ужасных английских браков, которые душат тебя петлёй, когда ты пытаешься вырваться?

Лёгкая дрожь пробежала по телу Анабель. Действительно, что она знала об этих вещах? И сколько она могла рассказать Кончите – или, если уж на то пошло, кому-либо другому – из того, что ей было известно? Что-то запечатало её губы, не давая даже прошептать слова сочувствия, которые так и рвались наружу. Она оцепенела и могла лишь молчать, сжимая руки Кончиты, оглушённая отголоском её последних слов: «Эти ужасные английские браки, которые душат тебя петлёй, когда ты пытаешься вырваться». Как жаль, что Кончита произнесла это вслух!

– Что ж, Нэн, – продолжила леди Дик, нервно рассмеявшись, – я, должно быть, ужаснула тебя до такой степени, что ты меня не простишь. Ты не могла себе представить, что такое может случиться с кем-то из твоих знакомых, правда? Наверное, мисс Тествэлли рассказывала тебе, что любовники бывают только у порочных королев из книг по истории. Этому нас учили в школе… В реальной жизни всё заканчивается у церковных дверей, и ты просто рожаешь детей и живёшь долго и счастливо, так ведь?

– О, Кончи, Кончи, – пробормотала Нэн, обнимая подругу за шею. Она вдруг почувствовала, что на годы старше Кончиты и обладает той горькой мудростью, которую та, как ей казалось, открывала перед Нэн. С момента трагической смерти ребёнка Линфри Анабель ни разу не просила у мужа денег, а он не интересовался, превышают ли её потребности скромные суммы, традиционно выделяемые герцогиням Тинтагеля. Его матери всегда хватало, и зачем намекать жене, что её нужды могут быть больше? Герцог никогда не отклонялся от правила, внушённого ему вдовствующей герцогиней по достижении совершеннолетия: «В общении с арендаторами и зависимыми людьми всегда избегай того, чтобы подбрасывать им идеи в голову», – что в лексиконе вдовствующей герцогини означало: не давать людям возможность заявить о своих потребностях или высказать своё недовольство; и он инстинктивно применял ту же систему к своей жене. «Люди всегда будут думать, что им нужно то, что ты им предлагаешь», – часто напоминала ему мать: аксиома, которая не только сэкономила ему тысячи фунтов, но и защитила от личных просьб, которые он ненавидел ещё больше, чем трату денег. Он всегда неохотно шёл на непредвиденные расходы, но ещё больше он сторонился любых эмоциональных затрат и не возражал, чтобы его знали (что вскоре и произошло) как землевладельца, который перенаправляет все письма своим агентам и решительно отказывается от личных встреч.

Всё это пронеслось в голове у Анабель, но было сметено следующими словами Кончиты: «Влюблена в одного, а замужем за другим…». Да, это была поистине ужасная судьба… и всё же, и всё же… может быть, с таким грехом на совести чувствуешь себя менее одинокой, чем в безупречной изоляции необитаемого сердца?

– Дорогая, ты можешь мне рассказать… что-нибудь ещё? Конечно, я хочу тебе помочь; но нужно найти способ как. Я почти такая же пленница, как и ты, представь себе. Возможно, даже больше. Ведь Дик часто отсутствует, не так ли?

– О да, почти всегда, но его кредиторы – нет. Счета так и сыплются. Те немногие деньги, которые у нас есть, – мои, и, конечно, эти люди в курсе… Но сейчас я совсем на мели, и я не знаю, что мне делать, если ты не выручишь меня и не одолжишь мне денег. Она отстранилась и умоляюще посмотрела на Нэн. – Ты не представляешь, как мне противно говорить с тобой о таких грязных вещах… Ты кажешься такой возвышенной, такой нетронутой ничем плохим.

– Но, Кончи, быть несчастной – это не плохо…

– Нет, дорогая, и Бог знает, как я несчастна. Но, полагаю, неправильно пытаться утешать себя – тем способом, каким я это делаю. Ты, должно быть, так и думаешь, я знаю; но я не могу жить без привязанности, а Майлз так понимает меня, он такой нежный…

Майлз Доунли… Два-три раза Нэн задавалась вопросом, замечала нечто, что, казалось, говорило о нежной близости, но она никогда не была уверена в этом… Кровь прилила к её лбу. Слушая Кончиту, она мысленно примеряла слова подруги к себе.

– О, я знаю, я знаю, Кончи…

Леди Дик быстро подняла голову и посмотрела прямо в глаза подруге.

– Знаешь?..

– Я имею в виду, я могу представить… как трудно, должно быть, не…

Наступило долгое молчание. Анабель сознавала, что Кончита ждёт слов утешения, – материального или сентиментального, а если возможно, того и другого; но её вновь сковал парализующий ступор. В юности никто никогда не говорил ей о подспудных жизненных событиях или эмоциях, и она ещё не научилась выражать их словами. Наконец она вдруг с чувством выпалила:

– Кончи, всё это обернулось ужасной ошибкой, не так ли?

– Ужасной ошибкой – ты имеешь в виду мой брак?

– Я имею в виду все наши браки. Не думаю, что кто-нибудь из нас действительно создан для этой английской жизни. По крайней мере, я так думаю, потому что здесь, кажется, воспринимают так много вещей как должное, и это шокирует нас и делает несчастными; а потом они приходят в ужас от нашего невинного поведения – как тот глупый танец вчера вечером.

– О, ты уже слышала про рил, да? Я видела, как старушки перешёптывались на диване.

– Если не это, так что-нибудь ещё. Иногда я задумываюсь… – Она снова замолчала, подбирая слова. – Кончита, а если бы мы просто собрали вещи и поехали в Америку? Они действительно смогут заставить нас вернуться обратно, как говорит моя свекровь? Возможно, я могла бы отправить отцу телеграмму, чтобы он выслал деньги на билет? – Она осеклась, поняв, что её предложение не вызвало отклика.

Кончита откинулась в кресле, широко раскрыв глаза в неподдельном изумлении. Она вдруг расхохоталась.

– Ты моя крошка! Это твоё универсальное средство? Вернуться в Саратогу и Нью-Йорк – на ассамблею и благотворительные балы? Ты правда думаешь, что тебе там будет лучше?

– Не знаю… А ты разве нет? Хоть иногда?

– Никогда! Ни на минуту!

Леди Дик продолжала с улыбкой смотреть на подругу. Казалось, она забыла о своих личных проблемах, представив себе эту нелепую возможность.

– Да что ты, Нэн, разве ты забыла те унылые нескончаемые летние месяцы в «Гранд-Юнион» и ложи в Опере, куда в свободные вечера присылали билеты деловые партнёры твоего отца, и это бесконечное ожидание в надежде получить приглашения на балы, когда мы знали, что нам никогда не попасть на танцы по четвергам?.. О, если бы мы просто поехали погостить, всего на несколько недель, чтобы блеснуть в Нью-Йорке или Ньюпорте, тогда все двери распахнулись бы перед нами, и Эглингтоны, и ван дер Люйдены, и все прочие старые подхалимы сражались бы за нас, пресмыкались бы у наших ног… Я не говорю, что мне это не понравилось бы – на какое-то время. Но чтобы нас вернули нашим семьям, как будто нас отправили в Англию «на пробу» и мы не подошли, – нет уж, спасибо! И я не уеду туда ни за что и ни при каких условиях – даже за все бриллианты «Астор»! Что ты, моя дорогая глупышка, я лучше буду голодать и мёрзнуть здесь, чем вернусь в эти тёплые дома и горячие ванны к этой бессмысленности всего – людей и мест. А что касается тебя, английской герцогини, к ногам которой брошено всё, что может дать мир, – ты, возможно, сейчас этого не понимаешь, невинное дитя, но тебе надоели бы Мэдисон-авеню, и балы Седьмого полка, и всё лучшее в Нью-Йорке и Ньюпорте меньше чем за неделю – до окончания первого сезона. Ну что – правда пугает тебя? Если ты мне не веришь, спроси Джекки Марч или любую из бедных маленьких американских старых дев, или жён, или вдов, которые попробовали такую жизнь и цеплялись за неё любой ценой, потому что Лондон есть Лондон, а лондонская жизнь – самая захватывающая и интересная в мире. Как только в твои жилы попадают сажа и туман, ты больше не можешь без них жить – и все эти несчастные прилипалы и неудачники знают это так же хорошо, как и мы.

Анабель слушала молча. Тирада леди Дик на мгновение вызвала у неё презрение, за которым последовал долгий самоанализ. Её ценности, разумеется, не совпадали с ценностями Кончиты; это ей всегда было известно. Лондонское общество, о котором она так мало знала, никогда не привлекало её, разве что как великолепное зрелище, а роль, которую ей предстояло сыграть в этом зрелище, оказалась тяжким бременем, а не удовольствием. Не атмосфера Лондона, а сама Англия постепенно наполнила её жилы и проникла в сердце. Она думала о разреженности духовной и нравственной атмосферы в её собственном доме: о шумных ссорах ни о чём, мелочных заботах, лихорадочном увлечении матери модой и суетой общества, которое всегда её игнорировало. По крайней мере, жизнь в Англии имела предысторию, многослойный и богатый фон: история, поэзия, старинные обычаи, прекрасные дома, пейзажи, древние постройки, дворцы, церкви, соборы. Неужели нельзя было каким-то чудом создать из всего этого богатства собственную жизнь, жизнь, которая восполнила бы скудость её личной участи? Если бы только она могла поговорить об этом с другом… с Лорой Тествэлли, в которой она нуждалась сейчас гораздо больше, чем когда-либо в школьные годы. Может, удастся уговорить Ушанта разрешить её старой гувернантке вернуться к ней?

Её мысли ушли так далеко от леди Дик и её забот, что она почти вздрогнула, услышав голос подруги.

– Ну, дорогая, как считаешь, что хуже – иметь любовника или долг в несколько сотен фунтов? Между тем я безнадёжно тебя шокировала, не так ли? Настолько, насколько могла бы пожелать даже твоя свекровь. Вдовствующей герцогине я не по нраву, знаешь ли. Боюсь, меня больше никогда не позовут в Лонглендс. – Леди Дик рассмеялась, поднимаясь и убирая свои растрепавшиеся кудри в пучок. Её лицо выглядело бледным и усталым.

– Ты меня не шокировала – только ужасно расстроила, потому что я не знаю, что я могу сделать…

– О, ну ладно, не лишай себя сна из-за этого, дорогая, – ответила леди Дик с ноткой горечи. – Но разве это не звонок к ужину? Я должна поторопиться, чтобы меня зашнуровали в мой вечерний наряд. Здесь не любят непунктуальность, не так ли? И чайные платья на ужин здесь не приняты.

– Кончита, подожди! – Анабель дрожала от осознания, что подвела подругу и не смогла убедить её понять почему. – Не думай, что мне всё равно – о, пожалуйста, не думай так! Наш образ жизни создает видимость, что я могу позволить себе любую прихоть, но Ушант не даёт мне много денег, и я не знаю, как их у него просить.

Кончита повернулась и посмотрела на неё долгим взглядом.

– Скупердяй! Ну да, конечно, и ты, похоже, ещё не научилась находить к нему подход.

Анабель залилась ещё более густым румянцем.

– Боюсь, я не слишком ловка в таких делах. Дай мне время осмотреться, разобраться… – Ей внезапно пришла в голову мысль, она сама едва понимала почему, что Гай Творт – единственный человек, которому она могла бы довериться в этом вопросе. Возможно, он сумеет подсказать ей, как раздобыть деньги для подруги. Она наберётся смелости и спросит его на следующий день.

– Кончита, дорогая, к завтрашнему вечеру я обещаю… – начала она и тут же оказалась в объятиях подруги.

– Двести фунтов спасут мне жизнь, дорогая, а пятьсот сделают меня свободной женщиной… – Кончита ослабила объятия. Её лицо снова озарилось бархатным румянцем, и она радостно направилась к двери. Но на пороге замешкалась и, вернувшись, положила руки на плечи Анабель.

– Нэн, – сказала она почти торжественно, – не суди меня, ладно? Пока сама не поймёшь, каково это.

– Каково – что? Что ты имеешь в виду, Кончита?

– Счастье, дорогая, – прошептала леди Дик. Она быстро поцеловала подругу в щёку, а затем, когда звонок к ужину прозвенел в последний раз, подхватила свои розовые драпировки и унеслась по коридору.