Когда их светлости жили в Лонглендсе, вдовствующая герцогиня редко покидала Вдовий домик у ворот. Однако она обладала удивительным даром вездесущности и умением оказывать влияние на расстоянии; так что пока старые друзья семьи и гости Лонглендса говорили: «Чудесно, как тактична Бланш, как она держится в стороне от молодых», каждый обитатель дома, от хозяина до последнего сапожника, поварёнка и помощника садовника, знал, что око её светлости всё видит, и весь механизм этого грандиозного хозяйства по-прежнему функционировал в соответствии с тем ритмом и укладом, которые она задала.

Но на Рождество вдовствующая герцогиня, само собой, не могла оставаться в стороне. Если бы она не приняла участие в рождественских торжествах, графство бы удивилось, прислуга бы судачила, а торговцы подумали бы, что настал конец света.

– Надеюсь, вы приложите все усилия, чтобы уговорить мою мать прийти на следующей неделе. Вы ведь знаете, она думает, что вы её не любите, – сказал Тинтагель своей жене за несколько дней до Рождества.

– О, почему? – запротестовала Нэн, виновато покраснев; и, конечно, она послушно уговорила свекровь, и та ответила своим обычным сухим, отрывистым кивком согласия. По той же причине пришлось пригласить и семью новой герцогини, и её американских друзей – по крайней мере, так считал герцог. Вдовствующая герцогиня была иного мнения, но тридцать лет взаимоотношений с сыном («с рождения самым упрямым ребёнком на свете») научили её уступать, поэтому она уступила и сейчас.

– Всё-таки странно, что Ушант хочет видеть здесь всех этих чужаков на Рождество, – доверительно посетовала она мисс Марч, которая пришла с ней из Вдовьего домика, – ведь, как я понимаю, американцы не придают значения ни одному из наших религиозных праздников, не так ли?

Мисс Марч, дочь священника епископальной церкви Америки, мягко возразила:

– О, герцогиня, это, знаете ли, зависит от обстоятельств – в нашей церкви праздники и обряды точно такие же, как и в вашей.

«Но какое отношение, – подумала она, – имеют такие люди, как Сент-Джорджи, к епископальной церкви?» Они могли быть баптистами седьмого дня или даже мормонами.

– Ну, это очень странно, – пробормотала герцогиня, которая её уже не слушала. После ужина обе дамы расположились на широком диване в стиле короля Якова в одном конце салона «двойной куб» – великолепного зала с потолком в стиле Торнхилла[58] и мортлейковскими гобеленами[59]. Пол был освобождён от ковров и мебели – ещё один шок для вдовствующей герцогини, но и это было принято с её лёгкой, напряжённой улыбкой, – и на отполированном паркете вытянулась длинная вереница молодых (и не очень) танцоров, во главе, конечно же, с леди Дик Марабл и её странным бразильским братом, чьё имя вдовствующая герцогиня никак не могла запомнить, но который с виду был вылитый итальянский парикмахер. (Одна близкая подруга вдовствующей герцогини в молодости всколыхнула всё светское общество, разорвав помолвку с молодым офицером Конной гвардии и сбежав с итальянским парикмахером; и когда взгляд вдовствующей герцогини впервые упал на Тедди де Сантос-Диоса, она с содроганием подумала: «Мужчина бедной Флори, должно быть, выглядел так же».) Вслед за леди Дик (и, очевидно, больше увлечённый ею, чем своей партнёршей) шёл Майлз Доунли, ведя растерянную девушку из рода Брайтлингси. Было принято приглашать Доунли везде, куда звали Кончиту; и даже чопорные хозяйки, вынужденные приглашать леди Дик, потому что она «развлекала мужчин», были так благодарны за то, что им не приходилось звать её мужа, что с радостью соглашались, чтобы его заменял Доунли. Все знали, что он – фаворит леди Дик, но находили удобным игнорировать этот факт, тем более что собственное положение Доунли и его слава как танцора и меткого стрелка давно сделали его желанным гостем. Вдовствующая герцогиня всегда досадовала, что мужчина с такими очаровательными манерами и блестящим политическим будущим, кажется, не торопится выбирать себе жену, – но когда она увидела, что он взял себе в партнёрши Марабл, а не Фолиат, она едко заметила мисс Марч, что, по её мнению, мистер Доунли никогда не женится, и надеется, что Селина Брайтлингси не питает на этот счёт иллюзий.

В дальнем конце огромного салона сидела за роялем странноватая итальянская гувернантка, которая раньше работала с младшими дочерьми герцогини в Тинтагеле, а теперь «готовила к выходу в свет» девочек из Гленлоу. Она бойко наигрывала шумный рил, который, как говорили, она выучила в Америке; а по залу кружились танцующие, пытаясь догнать леди Ричард и бразильца.

– Вирджинский рил[60], говорите? Как это всё необычно, – повторила вдовствующая герцогиня, поднимая лорнет на длинной ручке, чтобы рассмотреть, как кружатся танцующие.

Да, действительно, необычно было видеть старого лорда Брайтлингси, тяжело совершавшего пируэты вслед за своей прекрасной невесткой, леди Сидаун, а сэр Хемсли Творт, неспособный к пируэтам после несчастного случая на охоте, стоял у рояля, хлопая в ладоши и притопывая здоровой ногой в такт напеву леди Дик – как говорили, негритянскому. Всё это было очень необычно, особенно в сочетании с Рождеством… Как правило, такой шумный тип пения свойственен рождественскому хору, не так ли? Но с этими новыми порядками пытливый лорнет вдовствующей герцогини был настоящим окном, открывающимся в неведомый мир, в реальность которого она никак не могла поверить.

– Лучше бы Ушант оставил меня во Вдовьем домике, – шепнула она со сдержанной улыбкой мисс Марч.

– О, герцогиня, не говорите так! Посмотрите, как они все веселятся, – ответила её подруга, задаваясь в глубине души, под старыми мехельнскими кружевами, которые драпировали её грудь, вопросом – не остановится ли лорд Брайтлингси, когда танец приблизит его к её дивану, к ней, со своей неповторимой величественностью, не поднимет ли он её на ноги и не увлечёт ли в рил, знакомый ритм которого пробегал вверх от её изящных щиколоток… Но лорд Брайтлингси пронёсся мимо неё, ничего не замечая… Несомненно, с возрастом мужчин всё сильнее завораживает обычная молодость – этот факт не ускользнул от мисс Марч. Леди Брайтлингси приближалась к дивану вдовствующей герцогини, двигаясь к ней под углом и нерешительно, как парусное судно, пытающееся войти в гавань в безветренный день.

– Присаживайтесь к нам, дорогая Селина, – поприветствовала её вдовствующая герцогиня. – Нет, нет, не убегайте, Джеки… Джеки, – объяснила она, – рассказывала мне об этом странном американском танце, который, кажется, их всех так забавляет.

– О да, расскажите нам ещё о нём, – воскликнула леди Брайтлингси, «бросая якорь» между ними. – Он называется вирджинский рил, не так ли? Я думала, он назван в честь моей невестки – жены Сидауна – Вирджинии, знаете ли. Но она говорит, что нет, она танцевала его в детстве. Забавное совпадение, не так ли?

Вдовствующую герцогиню всегда раздражала неопределённость леди Брайтлингси. Она произнесла в своей чёткой манере:

– О нет, это очень старый танец. Дикари индейцы научили ему американцев, не так ли, Джеки?

– Ну, я уверена, что он достаточно дикий, – пробормотала леди Брайтлингси, вспоминая скудно одетых дикарей на большом гобелене в Оллфрайерсе и радуясь, что танцоры не оголились подобно им, хотя декольте юных американских леди приближалось к откровенности.

Мисс Марч собралась с духом, чтобы ответить с некоторым нетерпением:

– Но нет, герцогиня, этот танец не индейский. Первые английские колонисты привезли его из Англии в Вирджинию – Вирджиния была одной из самых первых колоний (она названа в честь Королевы-девственницы, вы знаете), и вирджиния рил – это просто старый английский или шотландский танец.

Вдовствующая герцогиня терпеть не могла, когда её поправляли; и ей особенно не нравилось, когда это происходило при Селине Брайтлингси, чьё постоянное неправильное понимание было всеобщей шуткой.

– Осмелюсь предположить, что существуют две теории. Мне, во всяком случае, говорили, что это был военный танец диких индейцев.

– Кажется, это гораздо более вероятно – такое необычное зрелище, – согласилась леди Брайтлингси; но обе дамы не решились рисковать, углубляясь дальше в неизведанные дебри американских обычаев.

– Как и их вальс – он тоже очень странный, – продолжила вдовствующая герцогиня после паузы, во время которой она тщетно пыталась придумать новую тему.

– Вальс? О, но вальс, конечно, всем знаком. Моих дочерей ему учили в обязательном порядке – а ваших разве нет? Не могу понять, почему он так шокировал наших бабушек и дедушек, а вы?

Вдовствующая герцогиня сжала губы.

– Конечно, не наша версия. Но этот американский вальс – «вальц», кажется, они так его называют…

– О, он другой? Я не заметила, разве что, по-моему, молодые леди не держатся с таким достоинством, как наши.

– Конечно, нет! Как им держаться с достоинством, когда каждые две минуты они должны быть готовы к тому, что партнёры перевернут их с ног на голову?

– С ног на голову? – эхом отозвалась леди Брайтлингси, испуганно проговаривая слова, словно они были набраны курсивом. – Что же, Бланш, ради всего святого, вы имеете в виду под «с ног на голову»?

– Ну, я имею в виду… не совсем, конечно. Их, скорее, кружат. Вы, должно быть, заметили? Вдруг резко кружат и заставляют танцевать задом наперёд. Джеки, как это называют в Штатах?

– Реверс, – произнесла мисс Марч, поджав губы.

Она вдруг почувствовала внезапную усталость от необходимости выслушивать обсуждения и критику своих соотечественников и объяснять их поведение – возможно, потому что ей приходилось делать это слишком часто.

– Ах… «реверс»… И слово-то какое странное. Едва ли английское. Но и сам приём весьма необычен – внезапно толкать партнёра назад. Не могу отделаться от мысли, что есть в этом что-то… неделикатное.

Вдовствующая леди со вновь разгоревшимся интересом подхватила:

– Не находите ли вы, что эти новые веяния делают все танцы… э-э… довольно неделикатными? В эпоху кринолинов движения были не так… заметны, как сейчас. А эти обтягивающие платья со сборками по центру… конечно, нельзя бороться с модой. Но не стоит, по крайней мере, утрировать её, как это, кажется, делают в Америке.

– Да, боюсь, в Америке всё утрируют… Дорогая, – леди Брайтлингси внезапно прервалась, – что же они вытворяют?

Два длинных ряда танцоров, стоящих друг напротив друга (дамы по одну сторону зала, кавалеры – напротив), теперь распались и танцевали парами, образуя своего рода гусеницу, они понеслись по залу и по всей длине примыкающей к нему комнаты Ватерлоо, а затем двинулись в соседнюю гостиную Рафаэля, в направлении галереи классической скульптуры.

– О боже, куда же они? – воскликнула леди Брайтлингси. Три дамы, невольно привлечённые необычным зрелищем, одновременно поднялись и направились к центру гостиной Рафаэля. Оттуда они могли видеть дикий поезд, возглавляемый ритмичным напевом леди Дик, который пронёсся мимо них по всей длине галереи скульптур, затем возвратился в купольный мраморный зал, являющийся осью дома, и поднялся по парадной лестнице на этаж выше.

– Дорогая… моя дорогая Джеки! Куда же они несутся, – ахнула леди Брайтлингси.

– Я полагаю, скоро они будут в спальнях, – сказала вдовствующая герцогиня с сухим смешком. Но мисс Марч потеряла дар речи. Она вспомнила, что страх опоздать на обед и волнение, которое она всегда испытывала по важным случаям, заставил её оставить на туалетном столике запасной комплект пышных локонов, которые следовало запереть вместе со скромной косметикой. А во время этого безумного вихря лорд Брайтлингси мог проникнуть в её спальню, и одна из этих дерзких девиц могла воскликнуть: «О, смотрите, локоны Джеки Марч на её туалетном столике!»

Ей стало так дурно, что она не могла говорить…

На верхней галерее танцующие вращались в ускоряющемся риле, песни и смех нарастали под аккомпанемент спешащих ног. Тедди де Сантос-Диос заиграл «Джона Пила», и одна охотничья песня сменяла другую в залихватском хоре. Дверь за дверью распахивались, гости проносились сквозь них и исчезали, пока живой поток танцующих нёсся в своём безудержном движении. Время от времени какая-нибудь пара выпадала из танца, задыхаясь и смеясь, чтобы тут же снова присоединиться к веренице, когда та свивалась в кольцо, но герцогиня и Гай Творт не вернулись. Анабель опустилась на скамейку у двери комнаты Корреджо. Гай Творт стоял рядом с ней, прислонившись к стене и глядя на неё сверху вниз. Он подумал: как же ей идёт этот танец, который придал её щекам очаровательный румянец и растрепал её волосы. «Бедняжка! Веселье и смех – вот и всё, что ей нужно, чтобы стать совершенно очаровательной, – но как же ей их найти в Лонглендсе и Тинтагеле?» – размышлял он. Дверь в комнату Корреджо была открыта настежь, пока танец нёсся дальше, и он заглянул внутрь, увидев освещённые свечами стены и закатное сияние картин.

– Ей-богу! Это же картины Корреджо!

Анабель встала.

– Вы с ними, наверное, знакомы?

– Ну ещё бы, но я забыл, что они здесь.

– В моей гостиной. Пойдёмте посмотрим. Они так загадочны в этом тусклом свете.

Он последовал за ней и остановился перед картинами, его кровь бурно пульсировала в жилах, как всегда при виде прекрасного.

– Звучит забавно, – прошептал он, – называть Земной Рай гостиной.

– Я тоже так подумала. Но это всегда была гостиная герцогини.

– Ах да. И это «было всегда» – Он улыбнулся и умолк, отвернувшись от неё, чтобы медленно переходить от одной картины к другой. В бледно-янтарном свете свечей они казались окутанными тайной, словно погрузившись в свой собственный мир лесных игрищ и пиршеств; и на некоторое время он тоже погрузился в этот мир, почти не осознавая присутствия своей спутницы. Когда он наконец обернулся, то увидел, что её лицо утратило сияние танца и стало маленьким и грустно-задумчивым, таким, каким он видел его в день своего приезда в Лонглендс.

– Вы правы. Они ещё более волшебные, чем при дневном свете.

– Да, – сказала она. – Я часто прихожу сюда в сумерках и сижу среди них, не издавая ни звука. Возможно, когда-нибудь, если я буду очень терпелива, я их приручу, и они спустятся ко мне…

Гай Творт стоял, глядя на неё. «Ну что, чёрт возьми, – подумал он, – делает Тинтагель, когда слышит подобное?»

– Они должны многое вам восполнять, – неосторожно начал он, не особо задумываясь о своих словах.

– Многое – да. Но порой бывает довольно одиноко, когда единственное, что кажется реальным, – это твои мечты.

Молодой человек покраснел и сделал движение к ней. Затем он остановился и, слегка усмехнувшись, посмотрел на картины. Он напомнил себе, что она ещё ребёнок – и не отдаёт себе отчёта в том, что говорит.

– О, ну что ж, вы однажды поедете к ним, в их итальянские дворцы.

– Не думаю. Ушант не любит путешествовать.

– Откуда ему знать? Он ни разу не был за пределами Англии, – нетерпеливо вырвалось у Гая.

– Это не имеет значения. Он говорит, что все другие места – чужие. А он терпеть не может всё чужое. Он уверен, что многое бы возненавидел, даже не делая этого.

Гай молчал. Ему снова показалось, что он подслушивает, непреднамеренно подталкивая её сказать больше, чем она имела в виду, и это его тревожило. Он снова вернулся к изучению картин.

– Но вам не приходило в голову, – продолжил он после паузы, – что для того, чтобы по-настоящему насладиться их красотой…

– Мне следовало бы убедить Ушанта отправить их обратно? Туда, где им место?

– Я не имел в виду ничего столь радикального. Но разве вам никогда не приходило в голову, что, если бы вы осмелились убрать все эти… эти трогательные… маленькие семейные сувениры…

Он жестом обвёл густо увешанные стены – всё, от ярких картин извержения Везувия до пейзажей, написанных двоюродными тётушками вдовствующей герцогини, погребальных сувениров, выполненных из волос на выцветшем шёлке, фотографий в тяжёлых дубовых рамах, запечатлевших герцогских родственников, знаменитых скаковых лошадей, епископов в батистовых ризах и студентов, сгруппированных вокруг спортивных трофеев. Анабель покраснела, но от смеха, а не от досады.

– Да, мне это приходило в голову, и однажды я тайком принесла лестницу и сняла их – все до единой.

– Боже мой, неужели вы это сделали? Должно быть, это было великолепно!

– Да, в этом-то и была проблема. Герцогиня…

Она осеклась, а он вставил, иронично приподняв брови:

– Это ведь вы – герцогиня.

– Ненастоящая. Вы, должно быть, уже это поняли. Я ещё не вжилась в роль и, кажется, никогда не вживусь. А моя свекровь была так возмущена, что все до единой картины, которые я сняла, пришлось вернуть на место в тот же день.

– А, это тоже естественно. Мы так устроены на этом нашем маленьком островке. Мы яростно сопротивляемся переменам, а потом в один прекрасный день принимаем их без возражений. Увидите: Ушант смирится, а потом и его мать, потому что смирился он. Это лишь вопрос времени, и, к счастью, у вас его впереди предостаточно.

Он смотрел на неё, говоря это, понимая, что не может скрыть ни восхищения в своём взгляде, ни сочувствия, вопреки своему намерению. Её глаза потемнели, и она отвела взгляд.

– Да, времени предостаточно. Годы и годы.

Она растянула это слово, будто в своём воображении продиралась сквозь бескрайние пустынные просторы будущего.

– Вы этим недовольны?

– Не знаю, не могу сказать. Я не так уверена, как Ушант в том, что буду чувствовать к тому, что никогда не пробовала. Но вот это – я попробовала, и иногда мне кажется, что я не создана для этого…

Она осеклась, и он увидел слёзы в её глазах.

– Моя дорогая девочка… – начал он, а затем, немного смутившись, продолжил: – Ведь вы ещё ребёнок, знаете ли. У вас есть хоть какое-то представление, насколько вы ужасно молоды?

Едва он это произнёс, он подумал, что она слишком юна, чтобы не возмутиться любому намёку на её неопытность. Она рассмеялась.

– Пожалуйста, не отправляйте меня обратно в детскую! «Маленьким девочкам не следует задавать вопросов. Ты всё поймёшь, когда вырастешь»… Как долго со мной будут так разговаривать?

– Боюсь, это самый мучительный вопрос из всех. Правда в том… – Он замялся. – Я думаю, что взросление – это во многом вопрос климата… солнечного света… Возможно, наш моральный климат слишком холоден для вас, юных созданий из-за океана. В конце концов, Нью-Йорк находится на той же широте, что и Неаполь.

Она озадаченно посмотрела на него, а затем улыбнулась.

– О, я знаю – те жгучие летние дни…

– Вы так хотите туда вернуться?

– Хочу ли я? Не могу сказать… Не думаю… Но почему-то кажется, будто это неправильно – моё пребывание здесь… Если бы вы знали, что бы я отдала, чтобы снова попробовать… где-нибудь, где я могла бы быть собой, понимаете, а не просто неудачливой герцогиней.

– Да, я понимаю.

– Анабель! – раздался голос с порога, и перед ними предстала мисс Тествэлли, её небольшое смуглое лицо выражало проницательность и решимость.

– Моя дорогая, вас зовёт герцог. Ваши гости начинают расходиться, и мне пора ехать с леди Гленлоу и моими девочками. – Мисс Тествэлли, кивнув и улыбнувшись молодому Творту, взяла Анабель под руку.

Она на мгновение задержалась на пороге.

– Разве я не права, мистер Творт, что настояла на том, чтобы вы поднялись с нами посмотреть Корреджо? Я сказала герцогу, что это моя затея. При свечах они восхитительны. Но боюсь, нам не следовало отвлекать нашу хозяйку от её обязанностей.

Смеясь и разговаривая, все трое спустились в большой зал, где собрались отъезжавшие гости.