Гая Творта достаточно долго не было в Хонерславе, чтобы ожидать горы писем рядом со своей тарелкой. Годы, проведённые в Бразилии, отрезали его от прежней жизни куда сильнее, чем он думал, и он всё ещё находился на несколько болезненной стадии восстановления прежних связей.

– Всего одно письмо? Счастливчик, я тебе завидую! – проворчал сэр Хелмсли, усаживаясь на другом конце стола и нетерпеливо отодвигая в сторону стопку газет, рекламных буклетов и писем.

Молодой человек с улыбкой взглянул на отцовскую корреспонденцию. Он прекрасно знал, из чего она состоит: бесчисленные счета, письма с требованиями уплаты долгов, срочные сообщения от букмекеров, торговцев, председателей политических комитетов или художественных выставок, пахнущие духами записки от влюблённых дам или письма, украшенные таинственными символами от астрологов, хиромантов или алхимиков, – ведь сэр Хелмсли разбирался в большинстве искусств и постиг большинство тайн. Но сегодня, как и всегда, заметил сын, преобладали счета и напоминания об оплате. Гаю придётся навести в этом порядок – и, вероятно, в благоухающих духами письмах тоже.

– Да, я всё ещё между двух миров – такое ощущение, что «старый мир мёртв, новый ещё не родился», – сказал он, беря единственное письмо рядом со своей тарелкой. Почерк был ему незнаком, и он равнодушно открыл конверт.

– О, мой дорогой друг, – не говори так! Не говори «ещё не родился», – возразил его отец почти умоляюще, но со смехом. – Нам ещё так много предстоит сделать, мы все ожидаем, что ты возьмёшься за дело, не теряя ни минуты. На днях я обедал в Лонглендсе и долго беседовал с Ушантом. Поскольку старый сэр Геркулес Лофт уже год как в маразме, в Лоудоне в любую минуту может появиться вакансия – и герцог хочет, чтобы ты, не теряя времени, осмотрелся на местности, особенно потому, что, говорят, тот новый миллионер из Глазго имеет некоторые шансы пройти.

– О, ну… – Гай просматривал своё письмо, пока говорил отец. Он знал, что величайшим желанием сэра Хелмсли было видеть его в палате общин – амбиция, до сих пор сдерживаемая уменьшившимся состоянием отца, после возвращения блудного сына с солидным банковским счётом вновь выдвинулась на первый план. Гай поднял глаза от письма. – Вижу, Тинтагель говорил с вами об этом.

– Что? Он уже написал тебе?

– Нет. Но она написала. Новая американская герцогиня, та самая девочка, которую я однажды сюда привозил, помните?

Он протянул письмо отцу, тот начал читать, и лицо его расплывалось в довольной улыбке по мере чтения.

– Ну, тогда всё становится проще простого. Ты, конечно, поедешь в Лонглендс?

– В Лонглендс? – Гай замялся. – Не знаю. Не уверен, что хочу.

– Но если Тинтагель желает встретиться с тобой по поводу места в парламенте? Тебе стоит осмотреться на местности. Мешкать нельзя, времени, возможно, не так много.

– Если я собираюсь баллотироваться, то конечно.

– Если?! – взревел сэр Хелмсли, ударив кулаком по столу так, что чашки «Краун дерби» заплясали. – Так ты в этом не уверен? Я думал, мы договорились ещё до твоего отъезда, что настало время снова увидеть Творта в палате общин.

– Ох, до моего отъезда, – пробормотал Гай.

Отцовский призыв, неожиданно вернувший его к прежней жизни, традиционному быту Твортов из Хонерслава, впервые показал ему, как он отдалился от всего этого за последние годы, насколько чуждым стало то прежнее чувство унаследованных обязательств, которое когда-то, казалось, пропитало его до мозга костей.

– Теперь ты сколотил, как это называют, состояние, – продолжил сэр Хелмсли, стараясь говорить более мягким тоном, но не в силах скрыть гордость невероятным фактом достижений своего сына: «Творт, который умудрился заработать деньги!» – Теперь, когда ты сколотил состояние, не пора ли подумать о карьере? По простоте душевной я полагал, что это была одна из главных причин твоего самоизгнания.

– Да, полагаю, так и было, – согласился Гай.

После этого отец и сын некоторое время молча сидели друг напротив друга за завтраком, и каждый, как это свойственно чутким людям, слишком хорошо понимал мысли другого.

Гай, остро чувствуя, чего от него ждут, тщетно пытался снова стать тем молодым человеком, который покинул Англию более трёх лет назад, – но, как он ни старался, ему всё ещё не удавалось вписаться в прежний уклад жизни. Правда заключалась в том, что он уже не был тем Гаем Твортом, который уехал, и, вероятно, никогда не восстановит прежнего себя. Разрыв был слишком резким, разрушительные воздействия – слишком мощными. Тёмные, богатые, бурные годы изгнания пролегали бурлящим потоком между ним и его прежней жизнью, а призыв отца лишь заставлял его глубже погрузиться в самого себя.

– Вам придётся дать мне время, сэр, – я, кажется, нахожусь сразу на обоих концах света, – пробормотал он наконец, склонив голову.

Сэр Хелмсли резко встал и, обойдя стол, положил руку на плечо сына.

– Мой дорогой, мне очень жаль. Твоё возвращение кажется таким естественным, что я совсем забыл, как глубоко ты пустил там корни… Я забыл о могиле…

Глаза Гая потемнели, и он кивнул.

– Хорошо, сэр… – Он тоже встал. – Пожалуй, пройдусь по конюшням.

Он сунул письмо из Лонглендса в карман и в одиночестве вышел на террасу. Стоя там, глядя на оголённый ноябрьский пейзаж, на мягкие голубые холмы, растворяющиеся в низком небе, он снова почувствовал, как по нему начинает разливаться ощущение родства с этой землёй. Какая сила таилась в этих накопленных взаимосвязях, таких приглушённых, мягких и ненавязчивых, но уже проникающих сквозь его бурные бразильские годы и лишающих их реальности! Он снова почувствовал себя школьником, который собирает орехи в лещиновых рощах Красной фермы, ловит рыбу и купается в омутах реки Лав, ворует персики из обнесённых стеной садов и охотится на лисят на осеннем рассвете с отцом, восхищаясь мастерством верховой езды сэра Хелмсли и давясь смехом над его шутками, – школьником, чьё сердце билось так, что разрывалось на том повороте дороги от станции, откуда впервые стали виднеться рифлёные дымовые трубы Хонерслава.

Он пересёк террасу и, обогнув дом, прошёл под резной перемычкой портала часовни. Запах осени поднимался от холодного пола, где на узких плитах коленопреклонённые Творты соприкасались локтями, а каменные бахромы подушек под лежащими надгробными изваяниями почти сливались. Сколько же их было, и как преданно рука соединялась с рукой в бесконечном труде по расширению и защите семейных угодий! Взгляд Гая медленно скользил по двойному ряду надгробий, от статуи в доспехах старого воина Творта, построившего часовню, до скульптурного образа его собственной матери в стиле Торникрофта[55], окутанной мраморным сном: она была точно такой же, какой он видел её мальчиком, лежащей с опущенными веками в то утро, когда телеграмма отца вызвала его из Итона. Сколько их было, и все эти могилы принадлежали ему, все были связаны с одной и той же землёй и друг с другом в древней общности земли и крови, вместе на все времена, согретые близостью друг друга.

И та далёкая могила, которая тоже принадлежала ему, – та, о которой обмолвился его отец, – как же она была далека и одинока там, под тропическим небом, среди других могил, совершенно чужих для него! Он сел и прислонился лбом к спинке скамьи перед ним. Вид могилы матери вызвал в памяти образ его молодой бразильской жены, и ему захотелось на мгновение отогнать всех этих теснящихся Твортов и снова оказаться у её далекого надгробия. Как сложилась бы жизнь в Хонерславе, если бы он привёз Пакиту домой, вместо того чтобы оставить её среди ослепительно-белых могил в Рио? Он долго сидел, размышляя, вспоминая, пытаясь освободить свой разум от условностей и взглянуть в лицо суровой реальности. Теперь ему казалось немыслимым, что в первые месяцы брака он действительно мечтал разорвать все связи с домом и начать жизнь заново в качестве бразильского владельца шахты. Он понял: то, что он принимал за медленно созревшее решение, было не более чем страстным порывом – и сходство этого порыва с безрассудными экспериментами отца поразило его, когда он оглянулся назад. Его безумный брак едва не изменил ход его жизни – ради бледного личика с чёрными как смоль волосами и чёрными изогнутыми ресницами, он готов был продать своё первородство. И задолго до того, как эти чёрные ресницы опустились на утихшие глаза, он понял, что этой авантюре пришёл конец… Всю свою жизнь, и особенно после смерти матери, Гай Творт боролся с восхищением своим отцом и твердил себе, что его долг – быть как можно меньше похожим на него; однако не раз он поступал в точности так же, как поступил бы сэр Хелмсли, или успевал вовремя себя одёрнуть. Но в Бразилии – не успел.

«Одного гения в семье достаточно», – сказал он себе, вставая и покидая часовню.

Забыв о своём намерении пройтись по конюшням, он вернулся в дом и, пройдя через холл, открыл дверь кабинета отца. Там он обнаружил сэра Хелмсли, сидящего за мольбертом и ретуширующего тонко выполненную акварельную копию небольшой «Мадонны» Россетти, висящей над его столом. Сэр Хелмсли, чьи собственные работы были безнадёжно дилетантскими, преуспел в искусстве копирования, или, скорее, интерпретации чужих произведений; и его акварель светилась глубоким блеском оригинала.

Когда сын вошёл, он смущённо засмеялся и отложил палитру.

– Ну, как тебе, а?

– Прекрасно. Я рад, что вы не бросили живопись.

– А? Ох, ну, я сейчас этим почти не занимаюсь. Но я обещал эту вещицу мисс Тествэлли, – пробормотал баронет, краснея до корней своей рыжевато-каштановой бороды.

Гай, озадаченный, переспросил:

– Мисс Тествэлли?

Сэр Хелмсли кашлянул и прочистил горло.

– Эта гувернантка, ты её знаешь – или, возможно, нет. Она была у маленькой новой герцогини Тинтагельской до её замужества; приезжала сюда с ней однажды, чтобы посмотреть мои картины Россетти. Она кузина Данте Габриэля – разве я тебе не говорил? Замечательная женщина – одна из немногих родственниц, с кем поэт всегда готов увидеться. Она уговорила его продать мне первый эскиз «Поцелуя в уста», и я решил написать это в знак благодарности. Она теперь с дочерьми Августы Гленлоу, я иногда вижусь с ней, когда бываю там. – Сэр Хелмсли сообщил эту информацию громким, почти вызывающим тоном, как он всегда делал, когда ему приходилось рассказывать о чём-то неожиданном или труднообъяснимом. Объяснения были досадной помехой и, в некотором роде, унижением для него. Он возмущался всем, что делало их необходимыми, и всегда говорил так, будто его собеседник должен был заранее знать ответ на задаваемые им вопросы.

После его серьёзного падения на охоте за год до возвращения Гая из Бразилии всё графство уверенно ожидало, что одинокий вдовец закончит тем, что женится либо на своей медсестре из больницы, либо на хористке, которая скрашивала его одиночество во время отсутствия сына. Один из этих вариантов завершения карьеры, переполненной прекрасным полом, казался неизбежным в случае блестящего и непостоянного вдовца. Венценосные особы часто качали головами над тем, что казалось предрешённым исходом, – и Гай разделял эти опасения. И вот по возвращении он обнаружил, что медсестры нет, хористке выплачено щедрое пособие, а баронет, слегка прихрамывающий, но помолодевший после шести месяцев вынужденного уединения, кажется, увлечён маленькой смуглой гувернанткой, которая носила фиолетовое поплиновое платье и массивные броши из римской мозаики, но (как Гай вскоре заметил) обладала глазами, как факелы, и копной вьющихся тёмных волос, которые она теперь заплетала менее туго и менее строго отводила назад от своего широкого лба.

Гай стоял, с любопытством глядя на отца. Бахвальство сэра Хелмсли больше не тревожило его, но он с неловкостью вспоминал о случаях, когда отец, находясь на грани опрометчивого вложения денег или мезальянса, краснел и объяснялся с той же словоохотливостью.

Неужели причина вспышки та же самая? Но нет. Гувернантка средних лет? Это немыслимо. Сэр Хелмсли всегда презирал назидательность, особенно в юбке, а со своей крепкой, хорошо сложённой фигурой, красивой рыжеватой шевелюрой и лицом, достаточно светлым, чтобы на нём проступал румянец, он по-прежнему казался, несмотря на несчастный случай, созданным для более манящей добычи. Его истинный интерес, как заключил Гай, был связан, несомненно, с родством с Россетти и всем, что это сулило его ненасытному воображению. Но это заставило сына снова задуматься о прочих проделках вспыльчивого родителя за время его долгого отсутствия. Очевидно, Гаю предстоит углубиться в любовные истории отца и пристально следить за его будущим. С этими мыслями он стоял, с отеческой улыбкой глядя на сэра Хелмсли.

– Что ж, сэр, всё в порядке, – сказал он. – Я всё обдумал и поеду в Лонглендс, а когда придёт время, я буду баллотироваться от Лоудона.

Отец ответил взглядом, в котором сквозило что-то сыновнее и покорное.

– Мой дорогой друг, всё, действительно, в порядке. Именно этого я всегда от тебя и ожидал.

Гай снова вышел, влекомый обратно к земле Хонерслава – так моряка влечёт к морю. Ему хотелось бы обойти все его акры, ярд за ярдом, дюйм за дюймом, наполнить взгляд мягкой, дремлющей красотой, ощутить руками морщинистые стволы деревьев, шероховатость осеннего дёрна, насытить ноздри пьянящим запахом опавших листьев. Поместье было окутано складками траурного тумана, пронизанного водянистым солнечным светом, и он думал обо всех тихих женщинах, которые шагали по камням террасы в осенние дни, трудились в скромном саду среди роз или сидели в дубовой гостиной, занимаясь счетами или рукоделием, мало говоря, много думая, – немые и питательные, как кучи увядших листьев, которыми мульчируют[56] почву на грядущие сезоны. Письмо «маленькой герцогини» не вызвало никаких ясных воспоминаний, когда он прочёл его впервые, но, когда он бродил по лощине среди увядающего вереска и папоротника, он вдруг вспомнил их прогулку по той же тропинке в её летнем благоухании и как они остались одни на террасе, когда остальные последовали за сэром Хелмсли к дому. Они стояли бок о бок, прислонившись к балюстраде, вспоминал он, вглядываясь в любимую панораму и почти не произнося ни слова; и всё же, когда она уехала, он понял, как близки они были… Он даже помнил, как, когда его пароход покидал док в Ливерпуле, думал, не остановиться ли на несколько дней в Нью-Йорке, чтобы повидаться с ней по пути домой, после того как закончит дела в Бразилии. А потом он услышал – с удивлением и недоверием – слух о её герцогском замужестве; слух, быстро подтверждённый письмами и газетами из Англии. Эта девушка – и Тинтагель! Она подарила Гаю мимолётное ощущение того, что он держит в руках самый совершенный инструмент, который он когда-либо брал в руки; инструмент, из которого, когда придёт время, он мог бы извлечь неземную музыку. Не то чтобы он всерьёз думал попытать с ней счастья, но он хотел сохранить её образ в своём сердце, как нечто однажды увиденное, что задавало бы масштаб его мечтам. И теперь именно бедняжке герцогине Тинтагельской предстояло пробудить эти мелодии – если, конечно, он сам был на это способен! Сэр Хелмсли сообщил ему о помолвке в одном из своих оживлённых писем, сопроводив его цветистым комментарием:

«Я льщу себя надеждой, что заслуживаю твоих поздравлений, поскольку, в отличие от остального мира – нашего мира, – я нахожу этот брак освежающе пикантным. Подумать только: маленькая наивная девушка берёт на себя роль maîtresse femme[57], Бланш Тинтагель! Маленькая пуританка переезжает в храм Антонио Корреджо, у которого даже святые „Вознесения Девы Марии“ полны чувственности! А что касается его классических сюжетов – ты ведь не забыл тот день в Парме, когда мы смотрели на его „Юпитера, соблазняющего Ио в облике облака“, и согласились, что это, возможно, самая эротическая картина христианской эры…»

На несколько недель эта новость омрачила горизонт Гая, но он был так далеко, поглощённый трудами и удовольствиями, столь оторванными от его прежней жизни, что поблекший образ девушки стал призрачным, а затем и вовсе исчез. Он присел на балюстраду террасы, в том углу, где они стояли когда-то вместе, и, достав её маленькое письмо, перечитал его. «Почерк школьницы… и язык диктовки», – подумал он. Эта мысль смутно раздражала его. «Как, чёрт возьми, она могла выйти замуж за Тинтагеля? Эта девушка!.. Судя по стилю её письма, можно подумать, что она никогда меня раньше не видела… Могла бы хотя бы напомнить мне, что была здесь. Но, возможно, она забыла – как и я!» – закончил он со смехом и пожал плечами.

Агент по недвижимости поджидал его с кипой счетов, сметами и обширными перечнями ремонтных работ. Сэр Хелмсли уже успел сбросить эту ношу со своих плеч.