Те спокойные месяцы в Корнуолле, казавшиеся даже более далёкими от «настоящей» Анабель, чем её девичество в Саратоге, были её собственным выбором. Она не решалась признаться себе, что первое впечатление от руин древнего Тинтагеля сыграло большую роль в том, что её сердце было покорено, – и что, если бы герцог был всего лишь одним из самых скучных, но любезных, молодых людей, которые приезжали в бунгало в Раннимиде, она вряд ли обратила бы на него внимание. Но мысль о жизни в этом волшебном замке у печального западного моря тайно приукрасила образ его владельца – и Анабель надеялась, что именно там они смогут узнать друг друга лучше всего. Теперь, оглядываясь назад, она спрашивала себя, не её ли это вина, что недели в Тинтагеле не принесли ожидаемого взаимопонимания. Вместо этого, как она теперь осознавала, они лишь сделали супругов ещё более чужими друг другу. Корнуоллский замок говорил с Анабель о прошлом – густым, тихим шёпотом, который она впервые услышала во всей его таинственной силе в ту ночь, когда лежала без сна в комнате с гобеленами в Оллфрайерсе, рядом со спящей Вирджинией, которая заметила лишь, что комната холодная и обветшалая. Хотя стены Тинтагеля были относительно новыми, их возвели на древнем фундаменте, и они были полны сокровищ прошлого, а неподалёку лежало озеро Экскалибура, из её окон открывался вид на тёмно-серое море, и иногда, с наступлением сумерек, от старого замка отплывала таинственная баржа с чёрными парусами, унося мёртвого короля в Авалон. Ничего из этого не существовало для её мужа. Он видел в новом Тинтагеле лишь дорогостоящую прихоть покойного отца, которую, повинуясь семейной гордости, был вынужден поддерживать в надлежащем виде, несмотря на бесплодные земли, затруднявшие его содержание. Однако, взвалив на себя эти заботы, он не ждал, что жена будет ему помогать, разве что своим безупречным видом прекрасной и ангельски чистой молодой герцогини, чьи обязанности сводились к тому, чтобы украшать своим присутствием мероприятия для арендаторов и церемонии награждения на сельскохозяйственных праздниках. Герцог вырос под железной дланью матери, которая в период его несовершеннолетия управляла не только его имуществом, но и самой его жизнью, и он не собирался передавать её власть своей жене. Как бы сильно ни страшился он обязанностей, связанных с его высоким положением, и как бы глубоко они его ни угнетали, он твёрдо решил исполнять их в одиночку, пусть даже с колебаниями и болью, но не прислушиваясь к чьим бы то ни было советам. К его удивлению, некоторые предложения вскоре начали поступать от Анабель. Она ещё не усвоила, что ей полагается лишь роль любящей и восторженной зрительницы, и во время своих ежедневных поездок по поместью (в изящном пони-фаэтоне, запряжённом пегими и весёлыми пони с блестящей упряжью) она часто, просто от одиночества, останавливалась поболтать у шлагбаумов, у фермерских домов и коттеджей, делала покупки в местных лавках, раздавала детям игрушки и леденцы и пыталась узнать у их матерей, чем она могла бы им помочь. Её поразило, когда она узнала, что на много миль вокруг, как в Лонглендсе, так и в Тинтагеле, все эти люди в скромных сырых коттеджах и душных лавчонках были арендаторами и зависимыми людьми её мужа; что он назначал настоятелей и викариев в дюжине церквей и что даже старики и старухи в обветшалых богадельнях находились там благодаря его щедрости. Но, осознав масштабы его власти, ей показалось, что лучшая услуга, которую она может ему оказать, – это помогать и поддерживать тех, кто от него зависит. Ничто в её воспитании не направляло её к какой-либо организованной благотворительности, но она всегда была, по собственному выражению, «сочувствующей людям», и ей казалось, что в судьбе этих людей, всецело зависящих, в здравии и болезни, от прихоти богача, было очень много причин для сострадания. Открытие, что её интерес к ним был неприятен герцогу, стало для неё огромным ударом и оставило незаживающую рану. Однажды, спустя несколько месяцев после свадьбы, вернувшись из одной из своих исследовательских вылазок, она узнала, что его светлость желает поговорить с ней в своём кабинете, и она с готовностью вошла к нему, радуясь возможности немедленно рассказать о признаках запущенности и нищеты, которые она обнаружила в тот день.

– О, Ушант, я так рада, что вы здесь! Не могли бы вы немедленно поехать со мной в коттедж Линфри, недалеко от церкви Святого Гильды; знаете то сырое местечко под мостом, фасад которого увит розами? Старший мальчик слёг с тифом, и нужно срочно проверить сточные канавы, чтобы не заразились младшие.

Она говорила торопливо, слишком поглощённая тем, что хотела сказать, чтобы заметить выражение лица герцога. Его молчание встревожило её, и, взглянув на него, она увидела то, что называла «ошарашенным» выражением лица, – выражение, которое она больше всего не любила. Он молча сидел, вертя в пальцах нож для бумаги из слоновой кости.

– Могу я спросить, кто вам это сказал? – наконец поинтересовался он тоном, как у его матери, когда она отчитывала старшую горничную.

– Да я сама это узнала. Я только что оттуда.

Герцог встал, уронив нож для бумаги на пол.

– Вы там были? Лично? В доме, где, как вы мне говорите, брюшной тиф? При вашем-то здоровье? Признаюсь, Анабель… – Его губы нервно подёргивались под жиденькими светлыми усами.

– Оставьте моё здоровье в покое! Я прекрасно себя чувствую, правда. И вы же знаете, врачи велели мне гулять пешком и ездить в экипаже каждый день.

– Но не сидеть же с больными детьми миссис Линфри в доме, который смердит заразой.

– Но, Ушант, я просто не могла иначе! Там некому было о них позаботиться. И если дом смердит заразой, то чья же это вина, как не наша? У них нет сиделки, и некому помочь матери или подсказать ей, что делать, а доктор приходит только раз в два дня.

– Вы полагаете, моя дорогая, что я должен обеспечить каждый коттедж в моих поместьях, здесь и в других местах, больничной сиделкой? – иронично спросил герцог.

– Ну, я бы хотела, чтобы вы это сделали! По крайней мере, в каждой деревне должна быть сиделка, а в больших – две, и доктор должен осматривать своих пациентов каждый день, и сточные канавы… Ушант, вы должны немедленно отправиться со мной и понюхать сточные канавы! – умоляюще воскликнула Нэн. Она почувствовала на себе холодный взгляд невыразительных глаз герцога.

– Если ваша цель – занести брюшной тиф в Тинтагель, я не могу представить себе лучшего способа для этого, – начал он. – Но, возможно, вы не знаете, что, хотя брюшной тиф и не так заразен, как сыпной, врачи далеко не уверены…

– О, но они уверены, только спросите их! Тиф происходит от плохих сточных канав и заражённого молока. Вам нисколько не повредит пойти и посмотреть, что происходит у Линфри; и вы должны это сделать, потому что они – ваши арендаторы. Не поедете ли вы со мной прямо сейчас? Пони ничуть не устали, и я велела Уильяму подождать…

– Я бы не хотел, чтобы вы называли Армсона по имени, я уже говорил вам, что в Англии главных конюхов называют по фамилии.

– О, Ушант, какая разница? Я называю вас по фамилии, но я никак не могу запомнить про других. И единственное, что сейчас имеет значение…

Герцог подошёл к камину и дёрнул за расшитый шнур колокольчика рядом с дымоходом. Появившемуся лакею он сказал:

– Пожалуйста, передайте Армсону, что её светлости больше не потребуется сегодня пони-фаэтон.

– Но… – вырвалось у Анабель, затем она замерла, не в силах продолжать, пока дверь за слугой не закрылась. Герцог также хранил молчание.

– Это ваш ответ? – спросила она наконец, сбивчиво дыша.

Он поднял лицо, ставшее более доброжелательным.

– Детка, не смотрите так трагично. Я поговорю с Блэром, он займётся сточными канавами. Но постарайтесь запомнить, что эти мелочи – забота моего управляющего, а не моя; а вас они вообще не касаются. Мою мать очень уважали и ценили в Тинтагеле, но, хотя она весьма мудро вела мои дела, ей никогда не приходило в голову вмешиваться непосредственно в заботы управляющего, за исключением организации рождественских увеселений и ежегодных школьных празднеств. Её отстранённость лишь увеличивала уважение, которое к ней питали; и моей жене следовало бы взять с неё пример.

Анабель молча смотрела на мужа, не говоря ни слова. Она была слишком молода, чтобы понять многочисленные запреты, частью унаследованные, частью присущие его собственному характеру, которые мешали ему действовать быстро и спонтанно; но она знала, что по натуре он не злой человек, и это лишь усиливало её замешательство. Вдруг из неё хлынул поток слов:

– Вы говорите мне заботиться о моём здоровье и тут же заявляете, что вам нет дела до этих бедных людей и что их умирающий ребёнок – это мелочь, которой должен заниматься управляющий. Вы запрещаете мне идти к ним ради вашего будущего ребёнка – но я вам скажу, что не хочу ребёнка, если он будет воспитан с такими идеями, если его будут учить, как вас, что это правильно и естественно – жить во дворце с пятьюдесятью слугами и не заботиться о людях, которые рабски трудятся ради него на его же земле, чтобы сделать его и без того большой доход ещё больше! Я лучше умру, чем увижу, как моего ребёнка учат расти таким же, как… как вы!

Она не выдержала и упала на кресло, закрыв лицо руками. Её муж смотрел на неё, не говоря ни слова. Ничто в его прежнем опыте не подготовило его к такой сцене, и осознание того, что он не понимал, как с этим справиться, усиливало его раздражение. Сошла ли Анабель с ума – или это было всего лишь то, что врачи называли её «состоянием»? В обоих случаях он чувствовал себя совершенно неспособным к решительным и достойным действиям. Конечно, если бы ему сказали, что это необходимо ввиду её «состояния», он бы отправил Линфри – этим бездельникам – деньги и еду, попросил бы доктора чаще навещать мальчика, хотя ему было крайне тяжело взять свои слова обратно и снова плясать под дудку женщины. В любом случае он должен попытаться задобрить Анабель, привести её в более сговорчивое настроение – и как можно скорее отвезти её обратно в Лонглендс, где она будет ближе к лондонскому врачу, который принимал роды у знатных дам.

– Анабель, – сказал он, подходя к ней и положив руку на её склонённую голову. Она резко вскочила на ноги.

– Оставьте меня в покое, – воскликнула она и, оттолкнув его, проскользнула к двери. Он слышал, как она пересекла холл и поднялась по лестнице в сторону своих комнат; затем он вернулся к столу. Перед ним лежали разобранные часы из гостиной, и, когда он начал (всё ещё дрожащими руками) осторожно собирать их, он вспомнил слова матери: «Женщины не всегда так просты, как часы». Может быть, она была права? Через некоторое время он отложил детали часов и беспомощно уставился в пространство. Затем ему пришло в голову, что Анабель, в её нынешнем настроении, вполне способна ослушаться его приказов и послать за фаэтоном, чтобы вернуться к Линфри – или ещё бог знает куда.

Он снова позвонил и вызвал своего слугу. Когда тот явился, герцог доверительно сообщил ему, что её светлость пребывает в несколько нервном состоянии и что врачи рекомендовали ей соблюдать покой и больше никуда не выезжать в этот день. Поэтому Боумену следует немедленно пойти к старшему кучеру и объяснить ему, что даже если её светлость попросит подать экипаж, нужно найти какой-нибудь предлог… Разумеется, они не должны ничем выдать герцога, но нужно устроить всё так, чтобы её светлость не смогла никуда поехать сегодня. Боумен кивнул с видом почтительной жалости, который часто появлялся на его лице, когда он получал от господина запутанные и деликатные поручения, и герцог, оставшись один, продолжал праздно сидеть за своим письменным столом. Анабель так и не появилась в тот день, и, когда герцог, направляясь переодеваться к ужину, постучал в дверь её гостиной, там было пусто. Он направился в свою гардеробную, но по пути встретил горничную жены и спросил, одевается ли её светлость.

– О нет, ваша светлость. Я думала, что герцогиня с вашей светлостью…

В груди у него похолодело. Было уже почти восемь часов, ибо в Тинтагеле ужинали поздно, а горничная ещё не видела свою госпожу! Герцог с притворной невозмутимостью произнёс:

– Её светлость утомилась сегодня днём. Возможно, она задремала в гостиной. – Хотя он не мог представить себе ничего менее похожего на живую и беспокойную Анабель.

– О нет, – повторила горничная, – её светлость ушли пешком два или три часа назад и до сих пор не вернулись.

– Пешком?

– Да, ваша светлость. Её светлость просили запрячь свой пони-фаэтон; но я так поняла, что были какие-то распоряжения…

Герцог раздражённо перебил её:

– Врач запретил её светлости вообще выходить из дома сегодня.

Горничная опустила веки, словно скрывая недоверчивый взгляд, и герцог понял, что она, вероятно, осведомлена о каждой детали произошедшего за день. От этой мысли кровь прилила к корням его белёсых волос, и он нервно спросил её:

– Вам хотя бы известно, куда, по её словам, направилась её светлость?

– Герцогиня ничего мне не сказали, ваша светлость. Но я так поняла, они посылали к конюшням и, обнаружив, что не могут получить экипаж, ушли пешком через парк.

– Довольно… Произошло какое-то досадное недоразумение с распоряжениями её светлости, – пробормотал герцог, направляясь в свою гардеробную.

День выдался ненастным и хмурым, и с наступлением сумерек начался дождь, который лил теперь как из ведра, отдаваясь эхом в узких извилистых коридорах замка и заставляя дребезжать стеклянные потолочные окна. И под этим ледяным ливнем его жена, его герцогиня, будущая мать герцогских наследников, бродит где-то пешком, одна и без защиты. Гнев и тревога боролись в герцоге. Если бы кто-то сказал ему, что женитьба на простой, наивной девушке, едва вышедшей из школьного возраста, добавит новых сложностей в и без того перегруженную ими жизнь, он бы только посмеялся над такой идеей. Уж он-то точно ничем не заслужил этой участи. И теперь гадал, почему так стремился сам навлечь это на себя.

Хотя всего несколько месяцев назад он женился по любви, теперь он гораздо больше заботился об Анабель как о матери своего сына, нежели о ней самой.

Первые недели с ней были наполнены нежностью, однако потом её нахождение в доме стало, казалось, лишь умножать его повседневные проблемы и хлопоты. Герцог позвонил и приказал Боумену послать за каретой из конюшни, и, едва она прибыла, помчался к коттеджу Линфри с головокружительной скоростью. Но Нэн там не было. Герцог растерянно посмотрел на миссис Линфри. Он не знал, куда ехать дальше, и ему было стыдно выказывать своё беспокойство и неуверенность кучеру.

– Домой, – сердито приказал он, снова садясь в карету, – и поездка в темноте возобновилась. Он был уже на полпути обратно, когда карета резко дёрнулась и встала, а кучер, спрыгнув с козел, окликнул его странным, испуганным голосом. Герцог выскочил и увидел, как тот поднимает с земли хрупкую, промокшую насквозь фигурку.

– С божьей милостью, ваша светлость… Кажется, герцогиня потеряли сознание.

– Гони, как дьявол… Остановись у конюшен и пошли конюха за доктором! – пробормотал герцог, прижимая жену к себе. Остаток пути был для него неясным, как и для бледной девушки, которая лежала на его груди. Склонившись над ней в муках, он ничего не помнил, пока карета не въехала в гулкую арку ворот в Тинтагеле и слуги в замешательстве не засуетились вокруг них. Он вынес Анабель из кареты, и она открыла глаза и сделала несколько шагов по холлу.

– О, я снова здесь? – сказала она, слегка усмехнувшись; затем она качнулась вперёд, и муж подхватил её, когда она падала…

Для герцогини Тинтагельской, подписывавшей последние пригласительные письма на охоту в Лонглендсе, сцена в Тинтагеле и всё, что последовало за ней, казались такими же далёкими и легендарными, как предания, витавшие вокруг старых руин замка Артура. Анабель безнадёжно поставила себя в невыгодное положение. Она поняла это без слов, признала свою вину и оплакивала её, но непоправимое было совершено, и она знала, что в глазах её мужа никакое доказательство раскаяния не сможет искупить катастрофу той ночи. Выкидыш, причиной которого стало её безумное путешествие сквозь шторм, лишил герцога сына – в этом он был убеждён. Он, герцог Тинтагельский, хотел сына, он имел право ожидать сына, у него был бы сын, если бы преступное безумие этой женщины не разрушило его надежды. Врачи, вызванные для консилиума, говорили о необходимости многих месяцев покоя…

Даже им, казалось, было непонятно, что герцогу нужен наследник, что именно ради этого герцоги и идут на столь хлопотные усилия, чтобы вступить в брак. Прошло уже более года с того происшествия, и после долгих недель болезни из испытания вышла новая Анабель – уже третья Анабель. Шли месяцы, и жизнь каким-то образом неуклюже перестраивалась.

Герцог простил свою жену, по крайней мере, на словах; они покинули уединение Тинтагеля, как только врачи сочли возможным перевезти герцогиню; и теперь в их шумной лондонской жизни и в Лонглендсе, где вдовствующая герцогиня позаботилась о восстановлении всех старых церемониалов, герцогская чета была слишком глубоко погружена в непрестанные заботы и обязанности, присущие их положению, чтобы иметь время вспоминать о том, что было кончено и чего нельзя было исправить. И всё же иногда непрошеные воспоминания настигали их. После переезда в Лонглендс, когда Анабель достаточно окрепла, чтобы пройти метров восемьсот, герцог отвел её из комнаты Корреджо в галерею классической скульптуры снова в сопровождении мистера Росситера, который показал ей бюсты императоров Адриана и Траяна, римские копии греческих Афин и Аполлонов, а также чёрно-красную керамику разных периодов. Нэн укоряла себя за незнание «классики», что, по её мнению, объясняло её прохладную реакцию на экспонаты, но, приближаясь к дальнему концу галереи, она ахнула при виде барельефа из тёплого, почти дышащего мрамора. Сидящая женщина положила руку на плечо молодой девушки, которая от неё отворачивалась. Обе фигуры были изображены в профиль. Их драпировки струились, словно камень был жидким, но их печальные лица выражали вечную неподвижность. Анабель замерла.

– Это самое прекрасное, что я когда-либо видела… Это греческое?

– Да, ваша светлость, с Наксоса. – поучительно произнёс мистер Росситер. – Это Деметра, или Церера, богиня полей и урожаев, и её дочь Персефона, или Прозерпина, которая, как вы знаете, была похищена Дитом, или Плутоном, богом подземного царства. Церера, переодевшись крестьянкой, искала её повсюду. Она пренебрегла земледелием людей, и её отсутствие принесло зиму. Юпитер велел Плутону возвращать дочь Цереры на землю на шесть месяцев каждый год. Это донаучное объяснение смены времён года.

– Полагаю, что барельеф имеет значительную художественную ценность, – сказал герцог, – но от фрагмента нельзя получить полного удовлетворения.

Когда Анабель вопросительно посмотрела на мистера Росситера, тот пояснил:

– Это одна из сторон трона, у которого изначально были высокая спинка и подлокотники. Другая сторона была описана путешественником восемнадцатого века, видевшим трон целиком. На ней была изображена Гера, Юнона, сидящая с младенцем на коленях. Она, разумеется, была богиней, покровительствовавшей роженицам. Анабель вздрогнула, герцог напрягся. Мистер Росситер поспешно продолжил: – Нынешнее местонахождение другой части неизвестно.

– Вероятно, в Америке, – угрюмо произнёс герцог.

– Наверное, у пиратов, что там водятся! То есть… – Мистер Росситер, перескакивая с одной оплошности на другую, быстро выпалил дальнейшую информацию: – Бонапарт захватил скульптуру как трофей, но британцы взяли штурмом корабль, на котором она находилась, и спасли её. К сожалению, к тому времени, как прадед вашей светлости, Тинтагель, приобрёл её, центральная часть и другая сторона уже исчезли.

– Её не следовало вывозить из Англии, – сказал герцог.

– Но почему, – спросила Анабель, – её нельзя вернуть на Наксос?

Оба мужчины снисходительно улыбнулись. А герцог, вновь став мрачным, повторил:

– В обладании фрагментом нет радости.

С тех пор Анабель иногда приходила полюбоваться барельефом одна, без благонамеренных комментариев мистера Росситера. Серьёзный, лишённый всякой весёлости барельеф был полной противоположностью Корреджо, но дарил ей чувство счастья. Это было похоже на музыку для «Танца блаженных теней» из оперы «Орфей», которую она слушала в Лондоне за несколько месяцев до свадьбы Джинни, – печальную, спокойную и нежную… Возможно, это было «запределье» Элизиума[54].

Анабель постепенно поняла, что меняется не только она сама. Непрерывный, таинственный поток дней изнашивал и менял облик самых близких ей людей, так что она, казалось, обречена всегда быть чужой среди чужих. Из-за того, что Анабель Сент-Джордж стала Анабель Тинтагель, её свекровь, герцогиня Тинтагель, превратилась во вдовствующую герцогиню, над чьей поникшей головой могучая крыша Лонглендса съежилась до скромного убежища очаровательного, маленького, увитого розами Вдовьего домика у ворот парка. И все остальные, насколько простирался мир Анабель, изменились тем или иным образом.

Иногда это ставило в тупик. Когда, например, новая Анабель пыталась мысленно перенестись на веранду отеля «Гранд-Юнион», где она ждала возвращения отца и его друзей-биржевиков со скачек, или в бальный зал отеля с красными дамасскими шторами, где она танцевала со своей сестрой, с Кончитой Клоссон и девушками Элмсворт или с теми немногочисленными и малоизвестными молодыми людьми, которые изредка появлялись, чтобы составить пару их хрупкой красоте, – когда она вспоминала, например, Роя Джилинга и платок, который она уронила, а он его поцеловал и спрятал в карман, – это было похоже на созерцание мерцающих фигур волшебных фонарей, которые она видела на детских праздниках. Что же осталось теперь от этих неясных призраков? И какое отношение имеет, скажем, Кончита Клоссон, некогда казавшаяся такой эфемерной и неуловимой, к леди Дик Марабл, всё ещё красивой, хотя и заметно располневшей и утратившей свою пленительную праздность и отстранённость, – теперь вечно озабоченной мыслями о деньгах и погрязшей в семейных трудностях и тайных утешениях? Или, скажем, Вирджиния, её собственная сестра Вирджиния, которая казалась Анабель такой уверенной в себе, такой надменной, такой презрительной ко всему, кроме собственных удовольствий, а теперь, в качестве леди Сидаун, оказалась порабощена этим скучным, полусонным Сидауном, поглощена вопросами ранга и старшинства, она даже испытывала трепет – настоящий трепет! – перед глупой заносчивостью своего свёкра и недоуменной снисходительностью леди Брайтлингси?

Да, все они изменились, исчезли без следа, как исчезла и та потерянная Анабель из «Гранд-Юнион». Когда она оглядывалась вокруг, то замечала, что единственными фигурами, которые, казалось, сохранили свои прежние очертания, были её отец и его друзья по бизнесу; но это, возможно, потому, что она так редко их видела: когда они появлялись, с большими перерывами, чтобы мельком взглянуть на заморских дочерей и внуков за океаном, они привозили с собой стабильный и шумный Нью-Йорк и оставались жизнерадостно безучастными к любым переменам в обстановке и привычках, кроме той, что происходила между восточным и западным берегами Гудзона, и торопились поскорее уехать обратно, оставляя чеки и крестильные чашки, так и не поняв до конца, что находились от Уолл-стрит не дальше, чем паромная переправа. Возможно, Мейбл Элмсворт не изменилась, но этого никто не знал. Мейбл вернулась в Америку после свадьбы Вирджинии с Сидауном и почти сразу же вышла замуж. Миссис Элмсворт описывала Калеба Уиттакера как «немолодого» вдовца из Магнезии, штат Иллинойс, очень богатого. Он коллекционировал «картины и прочее».

Мейбл стала крёстной матерью (заочно) первенца Вирджинии. (Лиззи, которую Джинни выбрала первой, предложила попросить бедняжку Мейбл, для неё это было бы так важно, ведь она находилась очень далеко от своих подруг…) Мейбл прислала серебряные кружки, серебряные ложки и золотую чашу. В редких письмах она сообщала Лиззи, что у неё всё хорошо, передавала привет всем девушкам и выражала желание, чтобы те приехали навестить её.

Ах да, и Лора Тествэлли, её дорогая старая Вэл! Она осталась самой собой, такой же твёрдой и резкой. Но она обычно отсутствовала и не страдала от потери ежедневного контакта. Настоящий разрыв с исчезнувшей Анабель произошёл, как иногда думала новая Анабель, когда мисс Тествэлли, завершив свою работу у Сент-Джорджей, исчезла в уединении другой семьи, которой требовалась «подготовка к выходу в свет». После той великолепной свадьбы в Тинтагеле мисс Тествэлли, поцеловав невесту, появлялась лишь изредка и как бы против воли. Один из её принципов, как она часто говорила Анабель, заключался в том, что гувернантке не следует «вертеться» рядом со своими бывшими ученицами. Позже им, возможно, снова понадобится её помощь – кто знает, подразумевала её едва уловимая улыбка, – но, как только дверь в школьную комнату закрылась, она должна была исчезнуть вместе с потрёпанными учебниками, однообразной школьной едой, рыбьим жиром и средствами от обморожений. Возможно, подумала Анабель, если бы её любимая Вэл осталась с ней, они бы вместе могли спасти прежнюю Анабель или, по крайней мере, поддерживали бы связь с её призраком – лёгким постукиванием время от времени по стенам, которые выросли вокруг новой герцогини. Но так вышло, что новая герцогиня оказалась изолированной в новом мире, больше неспособная дотянуться до своего прошлого и ещё не научившаяся обращаться со своим настоящим. «В сущности, – осознала Анабель, – герцогиня, которой обладает Ушант, – всего лишь фрагмент. А он невысоко ценит фрагменты». Она очнулась от этих тщетных дум и взялась за перо. Последний взгляд на список показал ей, что одно приглашение было забыто – или, по крайней мере, отложено.

Дорогой мистер Творт,

Герцог сообщил мне, что Вы недавно вернулись в Англию, и очень надеется, что Вы сможете приехать в Лонглендс на нашу очередную охоту 18-го числа. Он просил передать, что он крайне заинтересован в разговоре с Вами о ситуации в Лоудоне. Он надеется, что Вы намерены баллотироваться, если сэр Геркулес Лофт будет вынужден уйти в отставку, и желает, чтобы Вы знали, что он окажет Вам полную поддержку.

Искренне Ваша,

Внизу она приписала: «P. S. Возможно, вы бы меня вспомнили, если бы я подписалась Нэн Сент-Джордж». Но какой в этом смысл, если человека с таким именем больше не существует?

Она разорвала листок и переписала письмо, оставив его без постскриптума.