Окна комнаты Корреджо в Лонглендсе выходили на так называемый личный сад герцогини – цветочный шедевр, созданный великим сэром Джозефом Пакстоном, известным по Чатсуорту и Хрустальному дворцу. За замысловатым чугунным фонтаном, облепленным целомудренными богинями и окружённым клумбами, образующими звёзды и полумесяцы, арочный проход в стене из тиса и остролиста вёл по травянистой аллее к осенним просторам усадебного парка. Туман окутывал склоны, усеянные могучими деревьями, голые рощи, озеро, бледно отражавшее низкое, тусклое небо. Олени призрачно мелькали от поляны к поляне, а на отдалённых склонах холмов были едва различимы размытые стада овец и скота. Утром сильно лило, и, несомненно, к вечеру дождь пойдёт снова; в комнате Корреджо периодически раздавался звук капель, стекающих с длинных водосточных жёлобов на крыше и с вьющихся растений, оплетающих фасад дома со множеством окон.
Герцогиня стояла у окна, глядя на, казалось, бескрайнюю панораму пропитанных дождём акров. Затем она вздохнула, вернулась к письменному столу и взяла перо. Перед ней лежал лист бумаги, тщательно исписанный мелким, чётким почерком:
Вдовствующей герцогине.
Герцогине.
Маркизе.
Жене члена Кабинета министров, не имеющей титула по рождению.
Жене епископа.
Послу.
На странице стояла пометка: «Важно», и под каждым заголовком была лаконичная формула для начала и окончания письма. Герцогиня внимательно изучила этот листок, затем пробежала глазами другой лист со списком имён и, наконец, вздохнув, взяла с высокой подставки из красного дерева лист почтовой бумаги с золотым тиснением «Лонглендс-хаус» под герцогской короной и начала писать. После каждого послания она вычёркивала карандашом одно из имён в списке, а затем принималась за следующее. Сами по себе письма были коротки, но она выводила буквы медленно, почти с трудом, как прилежный ребёнок, переписывающий упражнение, – и, убедившись ещё раз, что формула, предшествующая её подписи, соответствует инструкциям, лежащим перед ней, она вписывала своё имя в нижней части страницы. Наконец она дошла до последнего письма, проверила формулу и в двадцатый раз вывела внизу: «Анабель Тинтагель». Перед ней аккуратной стопкой лежали приглашения на первую крупную охотничью вечеринку сезона в Лонглендсе, и она с очередным вздохом отбросила перо. Несколько минут герцогиня сидела, опершись локтями о стол и закрыв лицо ладонями, затем открыла глаза и вновь уставилась на только что подписанное ею письмо.
– Анабель Тинтагель, – медленно произнесла она. – Кто же ты, Анабель Тинтагель?
Этот вопрос она задавала себе не раз за последние месяцы, и ответ всегда был один и тот же: она не знала. Анабель Тинтагель была посторонней женщиной, с которой герцогине пришлось сосуществовать, за поступками которой она наблюдала с холодным любопытством, но с которой ей так и не удалось сблизиться и уже никогда не удастся. В этом она теперь была уверена. Была и ещё одна загадка в её положении. Теперь она по всем признакам являлась Анабель Тинтагель и была ею уже более двух лет, но до этого её звали Анабель Сент-Джордж, и образ Анабель Сент-Джордж, её лицо и голос, её симпатии и антипатии, её воспоминания и настроения, всё, что составляло эту хрупкую, начавшую формироваться личность, хотя и оставалось рядом с новой Анабель, но больше не составляло сердцевину того существа, с которым эта чужая новая Анабель в комнате Корреджо в Лонглендсе и личном саду герцогини чувствовала себя по-настоящему единой. Бывали моменты, когда тщетные поиски своего истинного «я» становились настолько запутанными и удручающими, что она была рада сбежать от них в автоматические обязанности своей новой жизни. Но в перерывах она продолжала нащупывать себя и никого не находила.
Прежде всего, что заставило Анабель Сент-Джордж превратиться в Анабель Тинтагель? В этом заключалась главная проблема! Но как она могла её решить, когда больше не имела возможности обратиться к этой неуловимой Анабель Сент-Джордж, которая была всё ещё так ей близка, но в то же время далека и неприступна, как печальный призрак? Да, призрак. Именно так. Анабель Сент-Джордж умерла, а Анабель Тинтагель не умела расспрашивать мёртвых, и поэтому ей никогда не узнать, почему и как произошла эта таинственная перемена… «Величайшая ошибка, – размышляла она, подперев подбородок сцепленными руками и устремив невидящий взгляд в туманную даль парка, – величайшая ошибка – думать, что мы когда-либо можем знать, почему поступаем так, а не иначе… Полагаю, ближе всего мы можем приблизиться к этому, приобретя то, что старики называют „опытом“. Но к тому времени, как мы его обретаем, мы уже совсем не те люди, которые совершали поступки, смысл которых мы больше не понимаем. Проблема, наверное, в том, что мы меняемся каждую минуту, а наши поступки остаются неизменными». Конечно, она могла бы найти множество внешних причин: череду событий, ведущих, словно тропа в пустыне, от одной точки к другой в жизни изначальной Анабель. Но какой смысл было пересказывать эти события, когда она уже не была той Анабель, которую привели в эту великолепную и одинокую комнату, расположенную среди бескрайних владений Лонглендса? Любопытно было то, что её неуверенность и смятение в мыслях, казалось, передались новому миру, в котором она оказалась, – и она осознавала это.
– Они не знают, что со мной делать, да и с какой стати им это знать, когда я сама не знаю, что делать с самой собой? – призналась она однажды в необычном приступе откровенности своей сестре Вирджинии, которая никогда по-настоящему не понимала её душевных излияний и рассеянно ответила, разглядывая себя в монументальном трюмо сестры и критически пощипывая свою талию большим и указательным пальцами:
– Милая, я ещё не встречала ни одного англичанина или англичанку, которые не знали бы, что делать с герцогиней, если бы у них была возможность попробовать. Проблема в том, что ты не даёшь им шанса, – сказала Вирджиния. «Да, – подумала Анабель, – вероятно, так и есть».
Светский Лондон на удивление быстро ассимилировал прекрасных заокеанских «захватчиц». Ещё пару лет назад хозяйки домов содрогались бы от звона высоких бокалов и шороха игральных карт, а теперь распахивали двери для покерных вечеринок и предлагали опьяняющие напитки тем, кому новомодное послеполуденное чаепитие казалось слишком напоминающим школьный урок. Руки, приученные извлекать из Бродвуда[49] нежные каденции «Сомнамбулы»[50], теперь бренчали на банджо, исполняя «Хуаниту» или «Реку Свони». Девушки и даже молодые матроны подкалывали юбки, чтобы соревноваться с молодыми людьми в новой игре – лаун-теннисе[51] на величественных лужайках. Курение распространилось из отведённых для этого помещений в столовые и библиотеки (ходили даже слухи, что «американки» тайком покуривают в своих спальнях!). Говорили, что леди Сидаун готовит любительское представление негритянских менестрелей на Рождество, которое они с Сидауном собирались провести в Лонглендсе. А что до диких игр на вечеринках в загородных домах… даже после тяжёлого дня охоты или стрельбы они умудрялись вырвать мужчин из их послеобеденной спячки!
Порыв свежего воздуха извне освежил затхлую атмосферу в гостиных Белгравии, и пока одни слои лондонского общества всё ещё содрогались (или делали вид, что содрогаются) при упоминании «этих американок», другие, самые влиятельные, открыто аплодировали им и подражали. Но юная герцогиня Тинтагель держалась наособицу в обеих группах. Вдовствующая герцогиня называла её «моей идеальной невесткой», но похвала от вдовствующей герцогини была такой же пресной, как диплом воскресной школы. В кругу, где тон задавали Кончита Марабл, Вирджиния Сидаун и Лиззи Элмсворт (ныне замужем за блестящим молодым членом парламента от консерваторов, мистером Гектором Робинсоном), в кругу, к которому по родству и ранним связям принадлежала Анабель, она была чужой, как и в самых неприступных цитаделях аристократии. «Анабель умудрилась, – протянула Кончита с ленивой улыбкой, – стать немодной даже среди немодных», – и эта фраза приклеилась к юной герцогине, определив её раз и навсегда. Одна её сторона, как и у всех остальных, любила танцы, наряды, полуночные шалости, розыгрыши над напыщенными пожилыми людьми. Но другая сторона её натуры, доминировавшая с момента приезда в Англию, была связана со страстной серьёзностью и одержимостью смутными мечтами и амбициями, в которых желание улучшить мир чередовалось со стремлением к уединению и поэзии. Если бы муж мог разделить с ней хоть что-то из её устремлений, она, возможно, и не вспомнила бы об остальном человечестве. Но в мир поэзии герцог никогда добровольно не рисковал вторгаться со дня выпускников в Итоне, когда было написано последнее стихотворение, да и великий английский аристократ его поколения едва ли мог представить, что ему есть чему поучиться в управлении своими поместьями у маленькой американской девушки, отец которой был чем-то средним между биржевым маклером и профессиональным игроком и на которой он женился главным образом потому, что она казалась слишком юной и робкой, чтобы иметь собственное мнение по какому бы то ни было вопросу.
– Главное, что я смогу её сформировать, – сказал он своей матери в тот роковой день, когда сообщил о своей помолвке шокированной герцогине. Герцогиня ответила с проблеском непривычной проницательности:
– Ты искусник, Ушант, но женщины не всегда так просты, как часы…
– Как это по-женски! – усмехнулся герцог. – Некоторые часы совсем не просты, – сказал он с видом знатока.
– Как и некоторые женщины, – парировала его мать; но оба сочли благоразумным прекратить обсуждение.
Анабель встала и оглядела комнату. Она была большой и роскошной, со стенами, обитыми тёмно-зелёным бархатом, обрамлёнными массивной резьбой из позолоченного дуба. Всё в её убранстве свидетельствовало о дорогой «реконструкции», несомненно, датирующейся тем днём, когда ныне вдовствующая герцогиня наконец подарила своему супругу наследника: высокие малахитовые вазы, тяжеловесный письменный стол на крылатых гениях из позолоченной бронзы, бра с пышным растительным орнаментом, над монументальным камином – портрет кисти Ландсира, где её муж был запечатлен во младенчестве, играющим со старшей сестрой в шотландском шарфе. Глупая, удушающая комната… чья-то чужая, не её… Но на трёх обтянутых бархатом стенах висели знаменитые полотна Корреджо – в полумраке английского ноября они казались прорехами в облаках, туннелями сияния, достигающими чистых сапфировых далей. Анабель смотрела на золотистые ветви, на приоткрытые губы, искрящиеся смехом, на юные тела, распростёртые под мерцающей листвой. В тёмные дни – а их было много – эти картины заменяли ей солнечный свет. Она размышляла о них, сочиняла о них истории и вплетала в них отрывки стихов кузена-поэта мисс Тествэлли. Как же там было?..
Вдали от всех глубин и у истоков Дня зной затих безмолвно. Только Скользит рука по струнам скрипки, Что плачет. Прекращают петь, и нет улыбки На смуглых лицах, что в печали наслажденья[52].
Она спрашивала себя, появлялись ли такие существа где-либо ещё, кроме как в грёзах поэтов и живописцев, существовали ли такие пейзажи, такой солнечный свет? Комната Корреджо всегда была личным будуаром правящей герцогини, и поначалу Анабель удивлялась тому, что её свекровь предпочитает жить в окружении сцен, перед которыми миссис Сент-Джордж, будь она здесь, непременно бы прикрыла лицо вуалью. Но со временем она поняла, что в мире, столь незыблемо подкреплённом, как у вдовствующей герцогини, установлениями, обычаями и традициями, перевесить эти картины стало бы более подрывным актом, чем слушать детские уроки воскресной школы под хохот этих беззаботных язычников.
Комната Корреджо всегда служила будуаром герцогини, и картины Корреджо всегда висели там. «Так было всегда», – неизменно отвечала вдовствующая герцогиня на любое предложение что-либо изменить, и в том же духе она добросовестно воспитала сына. Герцог (который втайне считал, что его произведения искусства не только повышают престиж Лонглендса, но и сами обретают ещё большую славу, находясь здесь) сказал Анабель, когда впервые показывал ей будуар в сопровождении мистера Росситера, своего куратора, полного, суетливого человека, нервно потиравшего руки и явно стремившегося угодить:
– Это достояние. Прискорбно, – заметил он мистеру Росситеру, который застонал в знак согласия, – что сэр Хелмсли Творт продал своего Тициана, кажется, американцу. Вещи должны оставаться на своих местах. Теперь у него остался только Гольбейн, который, как мне кажется, хуже?
– О, но он очень, очень хорош и стоит целое состояние, ваша светлость! Конечно, гораздо меньше, чем Тициан, но Тициан… Тициан – hors concours[53].
Хотя новая герцогиня была замужем уже два с лишним года, она только сейчас готовилась к своему первому большому приёму в Лонглендсе. Первые месяцы после свадьбы они провели в Тинтагеле, в уединении, которое глубоко не одобряла мать герцога, во второй раз в жизни не сумевшая повлиять на сына. Герцог с каким-то упрямым самозабвением предался долгожданным радостям уединения и семейного блаженства. Герцогская чета (как с ужасом обнаружила вдовствующая герцогиня во время своего первого визита к ним) жила как любая супружеская пара среднего класса, уединившись в одном из крыльев величественного поместья, где за обеденным столом должны были выстроиться два дворецких и десять лакеев, а камердинер – встречать гостей в большом зале. Камердинеры, дворецкие и лакеи – все были переведены в Лонглендс, и, к ужасу матери герцога, лишь двое или трое личных слуг дополняли младший персонал, которого до сих пор хватало, чтобы удовлетворить непритязательные потребности Тинтагеля во время его поездок в Корнуолл. Даже после их возвращения в Лондон и Лонглендс молодая чета продолжала нарушать душевное спокойствие вдовствующей герцогини. Самое тщательное и терпеливое ознакомление с обязанностями прислуги, состоявшей при ней, не удержало Анабель от совершения того, что её свекровь считала непростительными, а возможно, даже преднамеренными промахами. К примеру, она могла попросить камердинера принести ей стакан воды или велеть одной из младших горничных зашнуровать вечернее платье, когда её личная горничная случайно отсутствовала.
– Дело не в том, что она глупа, знаешь ли, дорогая, – призналась вдовствующая герцогиня своей старой подруге, мисс Джеки Марч, – а в том, что она ужасно раздражает своими вопросами о причинах вещей, у которых причин быть не может, – например, почему экономка не обедает со старшей прислугой, а приходит лишь к десерту. Что же будет, как я ей сказала, в доме, где экономка станет обедать со старшей прислугой? Такая возможность просто не приходит бедняжке в голову, и всё же назвать её глупой я никак не могу. Я часто застаю её с книгой в руках. По-моему, она слишком много думает о вещах, о которых думать не следует, – сетовала растерянная герцогиня.
– И хуже всего то, что дорогой Ушант, кажется, не знает, как ей помочь. – Её тон подразумевал, что такую задачу вообще не стоит на него возлагать. И мисс Джеки Марч пробормотала в ответ что-то сочувственное.