Лонглендс-хаус, 25 октября

Сэру Хелмсли Творту, баронету

Хонерслав, Лоудон, Глостершир

Мой дорогой сэр Хелмсли! Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как вы с Ушантом и я имели удовольствие быть среди стрелков в Лонглендсе, и я надеюсь, что в следующем месяце вы окажете нам любезность. Вы, как вам известно, всегда желанный гость, но не стану скрывать, что в этом году я испытываю особую потребность в вашем присутствии. Полагаю, вы уже слышали, что старший сын Селины Брайтлингси женится на американке, так что вскоре в этой семье будут уже две невестки родом из Америки. Воздержусь от комментариев, отмечу лишь, что не могу понять, почему добродетели и прелести наших английских девушек недостаточно, чтобы удовлетворить сердца наших молодых людей. Полагаю, бесполезно обсуждать подобные вопросы с заинтересованными лицами, можно лишь надеяться, что, когда опыт проверит броскую привлекательность молодых леди из Штатов, непреходящие достоинства наших собственных дочерей вновь заявят о себе. Между тем я эгоистично рада, что такое испытание выпало на долю бедной Селины, а не мою.

Но перейдём к сути. Вам известны исключительно высокие стандарты Ушанта, особенно в семейных делах, и вы не удивитесь, узнав, что он считает необходимым выполнить наш родственный долг перед Брайтлингси, пригласив Сидауна, его невесту и её семью (полковника и миссис Сент-Джордж, а также младшую дочь) в Лонглендс. Он говорит, что это не имело бы и половины такого значения, если бы Сидаун женился на ком-то из нашего круга, и, хотя я не совсем принимаю этот довод, я уважаю его мнение, как и все решения моего дорогого сына. В общем, вы видите, что меня ожидает, и, хотя вы, возможно, не разделяете точку зрения Ушанта, я надеюсь, что ваши собственные семейные чувства побудят вас приехать и помочь мне справиться со всеми этими чужаками.

Охота в этом году особенно хороша, и, если вы бы смогли к нам присоединиться с 10 по 18 ноября, Ушант уверяет меня, что добыча будет стоить вашего ружья.

Искренне ваша,

Лонглендс-хаус, 15 ноября

Гаю Творту, эсквайру

До востребования, через Генеральное консульство Великобритании,

Рио-де-Жанейро

(просьба переслать)

Мой дорогой мальчик!

Взгляни на адрес выше и подивись! Ты, зная, сколько лет я не давал себя втянуть в охоту в Лонглендсе, наверное, гадаешь, что же заставило меня наконец поддаться. Что ж, как это ни странно, чувство долга! У меня бывают, как ты знаешь (пусть и редко), моменты самоанализа и раскаяния. Один из таких покаянных периодов совпал с приглашением от Бланш Тинтагель, и, поскольку оно было подкреплено трогательным призывом к моей родовой верности, я подумал, что должен откликнуться, и я это сделал. В конце концов, Тинтагель – наш герцог, а Лонглендс – герцогство, и мы, местные жители, должны поддерживать друг друга в такие смутные времена. Причина, по которой Бланш взывает о помощи, тебя позабавит. Вспомни, как однажды днём, прямо перед твоим отъездом в Бразилию ты просил меня пригласить в Хонерслав двух американских барышень, подруг леди Дик Марабл, которые гостили в Оллфрайерсе? Ты был так настойчив, что у меня возникли серьёзные опасения, и, полагаю, небезосновательные. Но, будучи мягкосердечным, я уступил, и леди Ричард явилась с одной пленительной особой и её младшей сестрой, которую, как мне показалось, совершенно затмила старшая, хотя ты, видимо, считал иначе. Не сомневаюсь, ты помнишь этот случай.

Так вот, Сидаун собирается жениться на той красавице, некой мисс Сент-Джордж из Нью-Йорка. Разумеется, слухи об обстоятельствах этого брака ползут самые разные. Говорят, Сидаун был пойман в ловушку хитрым манёвром, но, поскольку это сообщение, вероятно, исходит от леди Чурт – Ариадны в этой истории, к ним не стоит относиться слишком серьёзно. Мы знаем, что американские дельцы «пронырливы», но мы также знаем, что их дочери – красавицы, и, увидев молодую леди, которая вытеснила Ариадну, я охотно верю, что её «beaux yeux»[45] вполне хватило, чтобы вызволить Сидауна из заточения, – ибо друзья и враги сходятся во мнении, что связь с безжалостной Идиной стала для него настоящим пленом. Говорят ещё, что папаша Сент-Джордж очень богат, и это обстоятельство должно быть немаловажно и имеет свой вес – в золоте – для Брайтлингси. Надеюсь, они не будут разочарованы, но, как ты знаешь, я не очень-то верю в заокеанские состояния, – хотя надеюсь, мой дорогой, то, которое ты сейчас сколачиваешь, не вызовет подозрений.

В противном случае мне было бы совсем невмоготу обходиться без твоего общества и дальше. По странному стечению обстоятельств я оказался в обстановке, столь отличной от атмосферы нашего обветшалого дома, как раз в день, назначенный для отправки моей ежемесячной хроники. Но я не хочу пропустить почту в Южную Америку, и тебе, возможно, будет забавно получить нечто иное, чем обыденные мелочи Хонерслава. Контраст, конечно, представляет некоторый интерес, и, вероятно, он поражает меня тем сильнее из-за привычки – уже почти растворившей мою собственную точку зрения – смотреть на вещи чужими глазами, так что в данный момент я воспринимаю Лонглендс не как знакомый и уважаемый памятник, а как неслыханное и непостижимое явление, каким великое английское поместье представляется непредвзятому взору американского провинциала и его дам. Я имею в виду семейство Сент-Джорджей, которые приехали позавчера и всё ещё пребывают в оцепенении от изумления. Герцогиня и её дочери, разумеется, не менее изумлены. Они не имеют ни малейшего представления об обществе, которое не основано на аристократических устоях, с Инверэри, Уэлбеком, Чатсвортом, Лонглендсом и так далее в качестве его основных опор. Их гости же не могут постичь смысла этих устоев или разобраться в сотнях мельчайших правил, образующих ткань старого общества. Это заставило меня впервые в жизни увидеть со стороны одновременно абсурдность и внушительность наших великих герцогских владений, бесполезность их домашнего церемониала и их важность как хранителей исторической традиции высоких (хотя и узких) социальных норм. Моя бедная подруга Бланш лишилась бы чувств, узнав, что я осмелился представить себе, какой могла была бы быть, а может, скоро и станет Англия без герцогов; но она пришла бы в себя, если бы поняла, что, взвесив все за и против, я решил, что, раз уж нам достались герцоги, лучше их сохранить. Едва ли стоит добавлять, что такие проблемы пока не волнуют Сент-Джорджей, которые ещё не достигли стадии исследования социальных истоков. Не представляю, как герцогиня и другие дамы развлекают миссис Сент-Джордж и её дочерей во время ежедневного отсутствия мужчин на охоте, но я заметил, что американских барышень невозможно вечно утихомиривать, показывая им виды Везувия и альбомы с семейными акварелями.

К счастью, у мужчин всё в порядке. Охота никогда ещё не была так хороша, и Сидаун, чувствующий себя в своей стихии, с удивлением обнаружил, что его будущий тесть не лыком шит. Полковник Сент-Джордж – отличный стрелок; и самое смешное, что ему откровенно скучна облавная охота – обычай, столь же новый для него, как и герцогства, – и он не понимает, как уважающий себя человек вообще может охотиться иначе, чем с собакой. Но он довольно неплохо приспосабливается к нашему изнеженному образу жизни, и, в сущности, он крупный, добродушный и душевный человек, с этакой полнокровной, цветущей внешностью, слишком новой одеждой и коллекцией забавных историй, некоторые из которых уже не первой свежести. Что же касается дам, что я могу сказать? Красавица – она и есть красавица, я это сразу понял (ты, возможно, помнишь) в тот самый момент, когда она появилась в Хонерславе. Она в точности такая, какой была тогда: очевидный, законченный образец того, за кого себя выдаёт. И, как ты знаешь, я всегда предпочитал безупречную правильность. Её невозмутимость непоколебима, и под этой маской американской живости, я думаю, внутри она так же пассивна, как снаружи. Она хихикает вместе со всеми и говорит: «О, девочки», но в её устах даже такие фразы приобретают классическое звучание. Я подозреваю у неё сильную волю и знание всех искусств добиваться своего. Она, вероятно, получит от жизни всё, что захочет, а взамен даст лишь свой прекрасный профиль. Мне не верится, что у её души есть анфас. Будь я на месте Сидауна, я бы, наверное, был влюблён в неё не меньше, чем и он. Как правило, меня не привлекают интересные женщины – я имею в виду, в семейной жизни. Я скорее предпочту великолепную кариатиду, воплощающую в прекрасном облике незыблемость обычаев и конформизма. Впрочем, признаю, что кариатиды не отличаются разговорчивостью… А вот твоя маленькая подруга этим не обделена, и на неё также приятно смотреть. Не красавица, но есть в ней более тонкая форма прелести, которую люди ненаблюдательные путают с красотой и которую эта юная Анабель только начинает приобретать. Я говорю «только начинает», потому что она пока скорее набор многообещающих возможностей, чем законченный портрет. О матери сказать нечего, ибо этой почтенной леди, очевидно, требуется привычная обстановка, чтобы проявить ту скромную индивидуальность, которой она обладает. В незнакомой обстановке она совершенно теряется, и они c Лонглендсом никогда не станут по-настоящему видимы друг для друга. Но самое забавное – наблюдать, как наша добрая Бланш, её преданные дочери и остальные гости пытаются совладать с этими странными существами, внезапно свалившимися им на голову. Твоя маленькая приятельница (к слову, единственная, с кем можно хоть о чём-то поговорить) рассказала мне, что, когда леди Брайтлингси узнала о помолвке Дика Марабла с бразильской красавицей, она отправила гувернантке Сент-Джорджей телеграмму: «Она чёрная?» Что ж, в Лонглендсе к его заокеанским гостям относятся немного просвещённее, чем Селина Брайтлингси. Замешательство местных настолько велико, что, когда одна из девушек упомянула о модных в Штатах клубах стрельбы из лука, кто-то выпалил: «Полагаю, вас индейцы научили?», и я всё жду, что они спросят миссис Сент-Джордж, как она отапливает свой вигвам зимой. Единственные исключения – Сидаун, который вносит лишь безмолвное обожание красавицы, и наш хозяин, молодой Тинтагель. Как ни странно, он на удивление внимателен к своим американским гостям – настолько, что я задаюсь вопросом, обусловлено ли их присутствие в компании только родственными чувствами к Сидауну. Моё краткое изучение этого случая почти убедило меня, что им движет отнюдь не бескорыстный интерес. Его матушка, конечно, ничего не подозревает – когда наша Бланш вообще что-либо подозревала, пока это не будет написано на небе огненными буквами? Первым делом она мне заявила (объясняя присутствие Сент-Джорджей), что, поскольку так много наших молодых людей, пригодных для брака, стали заключать эти безрассудные союзы с американками, она подумала, что Тинтагелю следует ознакомиться с несколькими образчиками поближе. Sancta simplicitas![46] Если она и правда преследует такую цель, то, боюсь, с выбором «образчиков» она явно промахнулась. Я подозреваю, что Тинтагель пригласил их, потому что он, похоже, почти, если не окончательно, влюблён в младшую из сестёр и, будучи искренне убеждённым в важности герцогского титула, хочет продемонстрировать её семье, что значит стать женой английского герцога. Насколько всё это осознают Сент-Джорджи, я сказать не могу. Единственная, кого я подозреваю в догадках, – юная Анабель. Но эти американки, за внешней приветливостью и «фонтаном эмоций», как бы выразились некоторые, обладают скрытностью относительно того, что происходит у них внутри. Как бы то ни было, барышня, похоже, кое-что смыслит в своём окружении – в том, что для остальных остается совершенной terra incognita[47].

Она образованнее, чем её сестра, и обладает более восприимчивым умом. Кажется, будто кто-то рассеял на вспаханном поле немного зёрен истории, поэзии и живописи, и все они расцвели пышным цветом. Подозреваю, что «сеятельница» – это та маленькая темноволосая гувернантка, о которой ты говорил (по словам её воспитанницы, «она маленькая и темноволосая»). Мисс Анабель задаёт так много вопросов об английской жизни в городе и деревне, о правилах, обычаях, традициях и их подоплёке, что я порой гадаю: не готовится ли она к ведущей роли на светской сцене? Но тут проблеск абсолютной невинности развеивает эту мысль, и я прихожу к выводу, что все её соотечественники – безжалостные вопрошатели, и что это национальная черта, но она проявляет её более разумно, чем другие. Она выказывает огромный интерес к истории этого дома и, по крайней мере, эмоционально воспринимает его красоту; вероятно, маленькая гувернантка, эта необычная представительница старинного рода Теставалья, внесла свою лепту в развитие и этой стороны интеллекта своей ученицы. Мисс Анабель, кажется, очень привязана к мисс Тествэлли, которая до сих пор остаётся с семьей, хотя обе девушки уже вышли в свет, а одна на пороге замужества, и, что странно для итальянской революционерки, она, очевидно, является их проводником в мир высшего света. Но, как я понимаю, она освоилась в этом мире элиты, работая гувернанткой в домах Брайтлингси и Тинтагель. К слову, её ученица говорит, что мисс Тествэлли знает все обстоятельства, при которых была написана моя картина Д. Г. Россетти, а также осведомлена о таинственной реплике с вариантами, которая до сих пор находится у Д. Г. и которую он ни за что не хотел мне показывать. По-видимому, девушка во второй половине дня своего приезда в Хонерслав так внимательно разглядела мою картину, что смогла подробно описать её своей гувернантке. Та утверждает, что на реплике вышитая кайма плаща персикового цвета, а не синего… Всё это пробудило во мне старого коллекционера, и, когда Сент-Джорджи отправятся в Оллфрайерс, куда их пригласили пожить до свадьбы, мисс Анабель пообещала попытаться добиться приглашения для гувернантки и привести её в Хонерслав, чтобы она посмотрела на картину. Какая жалость, что тебя там не будет, чтобы их встретить! Почти так же, как эта информация о кайме плаща, моё любопытство возбуждает рассказ девочки о Теставалья и её семье. После вышеизложенного, которое, я льщу себя надеждой, читается почти как страница из Сен-Симона, домашняя хроника покажется тебе ещё более пресной, чем когда-либо. Миссис Болт снова всё перевернула в моём кабинете, устроив уборку. Гнедая кобыла ожеребилась, и мы продолжаем пахоту. У нас слишком много дождей, но разве когда-нибудь в Англии было по-другому? Новый бакалейщик из Литтл Оспери грозится уехать – говорит, его жена и священник нонконформисткой церкви[48]… Но ты всегда притворяешься, что ненавидишь деревенские скандалы, и, поскольку у меня на данный момент нет ничего, чтобы потешить твой пресыщенный вкус, я закончу эту исповедь нераскаявшегося, но безупречного родителя…

Твой любящий Х. Т.

P. S. Добрая Бланш очень беспокоилась о тебе – о твоём здоровье, планах, перспективах, о вероятной дате твоего возвращения – я ей сказал, что сам отдал бы многое, чтобы это узнать! Не думаешь ли ты, что она имеет виды на тебя для Эрми или Альмины? Демарш Сидауна стал для неё сильным ударом, и если я прав насчёт Тинтагеля – да поможет ей небо!