Герцогиня Тинтагельская завтракала под застывшей улыбкой «Мадонны» Рафаэля (наследие Фолиат), сидя напротив двух из своих многочисленных дочерей, леди Альмины Фолиат и леди Гвендолен де Люрей. Когда герцог присутствовал, он оставлял за собой право скользить взглядом по утренней газете между чашкой чая и жареными почками в острой подливе, но в его отсутствие этой привилегией пользовалась мать, и «Морнинг пост» лежала перед ней как одно из ревностно оберегаемых прав. Она, как водится, сразу же переходила к разделу придворной хроники, а затем (по велению материнского сердца) к разделу светских браков; и вот теперь, бегло взглянув на последнюю новость, она бросила газету с внезапным возгласом.

– О, мамочка, что случилось? – встревоженно воскликнули обе её дочери. Леди Альмина с тоской подумала: «Наверное, обручился ещё кто-то из тех, на кого мама возлагала надежды в отношении меня или Эрми». А леди Гвендолен де Люрей, у которой было пятеро детей и муж-инвалид с заложенным имуществом, задумалась, как всегда, когда слышала о предстоящей свадьбе в высшем свете, что, когда было объявлено о её собственной помолвке, все считали само собой разумеющимся, что полковник де Люрей в течение года унаследует огромное состояние парализованного дяди – который, впрочем, был всё ещё жив. «Так что нет смысла строить планы заранее», – устало заключила леди Гвендолен, взглянув на часы, чтобы убедиться, что ещё не пора везти вторую девочку к дантисту (дети каждый год тянули жребий для ежегодного посещения зубного врача, так как было слишком дорого водить к нему больше одного ребёнка в год).

– Что случилось, мамочка? – повторили дочери с опаской.

Герцогиня отложила газету и посмотрела сначала на одну, а затем на другую.

– Дело в… дело в том, что я иногда думаю, для чего мы вас всех воспитываем!

– Мама!

– Да! Время, нервы, деньги…

– Но что, в конце концов, случилось, мама?

– Что случилось? Всего лишь то, что Сидаун собирается жениться на американке! И… как её там? – мисс Вирджиния Сент-Джордж из Нью-Йорка станет первой маркизой Англии!

Она отбросила газету в сторону и с негодованием подняла взгляд на глупую улыбку «Мадонны» Рафаэля.

– И никому нет дела, – горько закончила она, словно включая этот безвкусный шедевр в свой упрёк. Леди Альмина и леди Гвендолен удивлённо переспросили:

– Сидаун?

– Да, ваш кузен Сидаун, который так часто бывал в Лонглендсе, что одно время я надеялась…

Леди Альмина зарделась от этого намёка, который восприняла как личный упрёк, и замужняя сестра, видя её смятение, вмешалась:

– О, но, мамочка, вы же прекрасно знаете, что Сидаун годами был собственностью Идины Чурт, и ни у кого не было шансов против неё.

Герцогиня сухо усмехнулась:

– Ни у кого? Похоже, этой девице стоило только пошевелить пальцем…

– Я полагаю, мамочка, в Штатах используют такие средства, до которых благовоспитанная английская девушка не опустится.

Герцогиня сердито размешала свой чай.

– Хотела бы я знать, что это за средства! – заявила она, бессознательно повторяя слова американского президента, когда его самого успешного генерала обвинили в злоупотреблении спиртным. Леди Гвендолен, исчерпав свои аргументы, снова взглянула на часы.

– Боюсь, мамочка, я должна попросить вас извинить меня, мне пора поспешить с Клэр к дантисту. Уже половина десятого, а я уверена, что в этом доме Ушант всегда следит за тем, чтобы часы показывали точное время.

Герцогиня посмотрела на неё отсутствующим взглядом.

– Ах, Ушант!.. – воскликнула она. – Если кто-нибудь из вас скажет мне, где пропадает этот Ушант или почему его нет в Лондоне, когда парламент ещё не распущен, – я буду вам очень признательна!

Воспользовавшись этой вспышкой, леди Гвендолен ускользнула, и незамужняя дочь герцогини осталась одна, чтобы пережить бурю. Она подумала: «Мне всё равно, лишь бы мама оставила меня в покое насчёт Сидауна».

Тайным желанием леди Альмины Фолиат было вступить в англиканское сестринство, и она знала, что для её матери кроме обиды на то, что дочь не выходит замуж, нет ничего более невыносимого, чем её вступление в один из этих балаганов Высокой церкви, как назвала бы это герцогиня-евангеличка.

– Если тебе так хочется наряжаться, почему бы не пойти на костюмированный бал? – отрезала герцогиня, когда дочь впервые заикнулась на эту тему; и с тех пор леди Альмина дрожала и молча выжидала подходящего момента. Она всегда думала, сама не зная почему, что, возможно, когда Ушант женится, он может встать на её сторону или, по крайней мере, покажет ей, как освободиться от материнской тирании.

– Сидаун женится на американке! Мне жаль бедную Селину Брайтлингси, но она так и не научилась воспитывать своих детей.

Герцогиня сложила «Морнинг пост» и собрала свою корреспонденцию. Ей предстояли утренние обязанности, которые простирались перед ней долгой, скучной чередой до того самого мига, когда все часы Ушанта должны были одновременно пробить обеденный час.

Внезапное уныние охватило герцогиню при мысли об этом – её, для которой обязанности, диктуемые положением, более тридцати лет были тем, чем для других женщин были бы удовольствия. Что ж, даже сейчас она находила радость в том, чтобы делать всё это для Ушанта, каким бы невнимательным и неблагодарным он ни был в последнее время. Она намеревалась неуклонно нести это бремя до того дня, когда сможет передать его в руки своей невестки. И каким же тяжёлым это бремя казалось ей тем утром! Она словно увидела всё это перед собой, как на огромной карте: богатство, владения, фамильные реликвии, картины, драгоценности – Рафаэль, Корреджо, Рёйсдал, Ван Дейк и Хоббема, наксосский мрамор, рубины Фолиатов, тиары, легендарный бриллиант Ушанта, столовое серебро, большой золотой сервиз для королевских обедов, бесценный фарфор, гигантские оранжереи в Лонглендсе. А ещё – бедняки, благотворительность, неисчислимые раздачи угля и одеял, заседания комитетов, открытия ярмарок, закладки первых камней. И последнее, но не менее обременительное – постоянно повторяющиеся придворные обязанности, неизбежные, как смена времён года. Она была и снова будет правительницей гардеробной[44], и её невестка, конечно, должна быть не ниже рангом. Герцогиня вдруг улыбнулась, представив, какие перспективы открылись бы перед Сидауном, будь он не просто будущим маркизом, а герцогом, которому пришлось бы посвящать свою американскую жену в официальные обязанности её положения!

«Его бедной матери и без того придётся нелегко, но только представьте себе, каково это – готовить мисс Сент-Джордж из Нью-Йорка к её обязанностям правительницы гардеробной! Но нет – королева никогда не согласится. Придётся предупреждать премьер-министра… Но какую чушь я выдумываю!» – подумала герцогиня, отодвигая стул и звоня, чтобы сказать дворецкому, что она хочет видеть камердинера этим утром до прихода экономки.

– Я так понимаю, от герцога ничего? – спросила она, когда дворецкий попятился к порогу.

– Видите ли, ваша светлость, я как раз собирался сказать вашей светлости, что камердинер его светлости только что получил телеграмму с распоряжением доставить пару чемоданов в Тинтагель, где его светлость пребывает в настоящее время.

Дверь закрылась, герцогиня сидела, уставившись перед собой невидящим взглядом. Она не заметила, что её вторая дочь тоже исчезла, но внезапное чувство одиночества – абсолютного одиночества и ненужности – захлестнуло её, и маленькие пронзительные чёрные глаза потускнели.

– Я надеюсь, – пробормотала она себе под нос, – этот брак послужит Ушанту предупреждением.

Увы, эта слабая надежда не обладала силой развеять ощущение, что ей придётся нести своё тяжёлое бремя в одиночку.

Когда герцог наконец вернулся к матери в Лонглендс, он, к её удивлению, мало говорил о своём продолжительном пребывании в Тинтагеле. У него было немало дел с Блэром, и он счёл за лучшее оставаться там, пока всё не уладит. Это всё, что он сказал, и ничего более, но одно лишь его присутствие постепенно вернуло герцогине комфортное ощущение того, что они вместе возвращаются к прежнему укладу.

Настал сезон охоты, и, как обычно, в соответствии с давно заведённой традицией составлять списки приглашённых, начинали съезжаться стрелки. Герцогиня всегда сама ведала этими списками, её сын никогда не высказывал никаких личных предпочтений по этому поводу. Хотя герцог стрелял неплохо, он никогда не проявлял интереса к охоте и при любой возможности находил отговорки, ссылаясь на дела.

Его кузенов Сидауна и Дика Марабла, заядлых охотников и отличных стрелков, часто просили заменить его на подобных мероприятиях, и он всегда считал само собой разумеющимся, что Сидаун получит приглашение, пусть даже Дик Марабл больше не значился в списке.

Поэтому через несколько дней он сообщил своей матери:

– Боюсь, мне придётся завтра утром на пару дней отлучиться в столицу.

– В столицу? Неужели ты никогда не позволишь себе как следует отдохнуть? – запротестовала она.

– Я ненадолго. Когда приедет Сидаун? Он может меня заменить.

Плотно сжатые губы герцогини сжались ещё сильнее.

– Сомневаюсь, что Сидаун приедет. Собственно говоря, я и не думала ему напоминать о приглашении. Всё-таки так скоро после его помолвки я вряд ли могла бы это предложить, не так ли?

На бесстрастном лице герцога промелькнуло лёгкое удивление.

– Но, разумеется, если пригласить молодую леди…

– И её маменьку? И сестрицу? Я так понимаю, есть сестра, – иронично парировала герцогиня.

– Да, – сказал герцог, и кровь медленно прилила к его лицу, – есть сестра.

– Ну, ты же знаешь, насколько заранее составляются списки охотничьих приёмов, – даже если бы я вдруг и захотела добавить трёх незнакомых дам в наш список, я не представляю, где бы я их разместила.

Зная огромные размеры дома, сын встретил это скептическим молчанием. Наконец он спросил:

– Сидаун привозил мисс Сент-Джордж, чтобы представить её вам?

– Нет. Селина Брайтлингси черкнула мне пару строк. Не думаю, что она слишком горит желанием хвастаться будущей маркизой.

– Мисс Сент-Джордж необыкновенно красива, – тихо сказал герцог.

– Мой дорогой Ушант, ничто не убедит меня, что кто-то может превзойти наших английских красавиц. Но раз уж ты здесь, взгляни, пожалуйста, на рассадку за сегодняшним обеденным столом? Хоупли приедут, ты помнишь…

– Боюсь, я совершенно не разбираюсь в рассадках. Не лучше ли вам посоветоваться с кем-нибудь из девочек? – ответил герцог, проигнорировав упоминание ожидаемых гостей, и, когда он повернулся, чтобы выйти из комнаты, его мать с тяжёлым сердцем подумала: «Мне следовало отменить приезд Хоупли. Он, очевидно, прознал о том, что они будут, и теперь просто сбегает от них».

Коттедж в Раннимиде выглядел безмолвным и безлюдным, когда к нему подъехал герцог. Он знал, что обе матери находятся в Лондоне вместе с будущей невестой и её подругами Лиззи и Мэб, которым, конечно же, предстояло стать подружками невесты на свадьбе.

Ввиду приготовлений к предстоящему замужеству дочери миссис Сент-Джордж решила снять небольшой домик в столице на осень. Герцогу было также известно, что она выбрала дом леди Ричард Марабл главным образом потому, что он находился неподалёку от скромного жилища мисс Джеки Марч, а также потому, что бедная Кончита как никогда остро нуждалась в деньгах. Герцог Тинтагельский прекрасно понимал, что ни миссис Сент-Джордж, ни её старшую дочь в Раннимиде он не застанет, да и не ради них он приехал. Если бы по возвращении в Лонглендс он сразу же не узнал, что Джин Хоупли с родителями будут среди ожидаемых там гостей, он, возможно, ни за что не поехал бы в Лондон и не сел на дневной поезд до Стейнса. Только потрясение от надвигающейся повинности могло заставить его принимать решения быстро, а бегство от Джин Хоупли стало его самым неотложным делом.

Он не возвращался в коттедж с того знойного летнего дня, когда ему удалось избежать игры в жмурки с шумной толпой девиц только благодаря тому, что он позволил втянуть себя в утомительную политическую дискуссию с навязчивым молодым человеком, чьё имя он запамятовал. Теперь здесь всё изменилось. Дом казался пустым, яркие тенты исчезли, а холодный серый туман повис в кедровых ветвях, скрывая реку. Но герцог не находил в этом пейзаже ничего меланхоличного. Он проявлял здоровое безразличие к худшим капризам британского климата, и туман напомнил ему о том дне, когда в окутанных дымкой развалинах Тинтагеля он наткнулся на молодую леди, которую ему выпала исключительная честь проводить обратно в Тревенник. На следующий день он заехал в гостиницу, чтобы вновь представиться гувернантке молодой леди и пригласить их обеих в «новый Тинтагель», – и в течение последующих двух недель его визиты в гостиницу в Тревеннике и их визиты в герцогскую резиденцию стали частыми и продолжительными. Но, несмотря на долгие часы, проведённые с ними и пролетевшие как минуты, он так и не смог продвинуться дальше того, чтобы сказать себе: «Я не успокоюсь, пока не найду англичанку, точь-в-точь похожую на неё». И, чтобы не ошибиться в копии, продолжал изучать оригинал.

Мисс Тествэлли была одна в маленькой гостиной на втором этаже коттеджа. Некоторое время она мечтала о краткой передышке от своих непростых обязанностей, но теперь, когда она наконец наступила, гувернантка была слишком взволнована, чтобы ею воспользоваться. Было достаточно неожиданно услышать по возвращении домой вместе с Нэн объявление о помолвке Вирджинии, а когда она узнала о скандальном вторжении леди Чурт, то почувствовала, что новость, которую она сама должна сообщить, придётся отложить – тем более что на данный момент это были лишь смутные намёки, предчувствия и догадки. Если бы мисс Тествэлли могла предвидеть последствия своего предложения провести сезон с девочками Сент-Джордж в Англии, она, вполне возможно, отправила бы миссис Сент-Джордж обратно в Саратогу. Не то чтобы она утратила вкус к битвам и приключениям, но она прониклась нежностью к Нэн Сент-Джордж и испытывала странное желание оградить её от тех светских соблазнов, которые безрассудный совет гувернантки навязал её семье. Нэн была другой, и мисс Тествэлли желала для неё иного будущего; она чувствовала, что Белгравия и Мейфэр, охотничьи приёмы в больших загородных домах и прочая светская рутина, к которой так быстро приспособились Вирджиния и сёстры Элмсворт, оставят Нэн в замешательстве и неудовлетворенности. Какая жизнь могла бы сделать её счастливой, мисс Тествэлли не бралась судить. Эта девушка, несмотря на свои проблески ранней зрелости, в большинстве отношений оставалась наивной, и гувернантке казалось, что Нэн должна сама вершить свою судьбу и что может произойти несчастье, если попытаться навязать ей чужой путь.

Так что, к счастью, сейчас было не до Нэн. Предстоящая свадьба Вирджинии повергла миссис Сент-Джордж в состояние полного смятения и отчаяния. Для неё это было слишком тяжёлым испытанием, месть за пренебрежение миссис Пармор и жестокий отказ дам из Ассамблеи превосходила все ожидания.

– Лучше бы мы остались в Нью-Йорке, – причитала миссис Сент-Джордж, придя в ужас от того, к чему на практике привело её сбывшееся желание.

Мисс Джеки Марч и Кончита Марабл вскоре вернули её к реальности. Трепетное благоговение, с которым мисс Марч говорила о привилегии Вирджинии войти в одну из самых знатных семей Англии, тронул потаённые струны души миссис Сент-Джордж. Она, когда-то страдавшая из-за того, что её красавицы-дочери не могли даже надеяться стать частью знатных династий Эглингтонов или Парморов, теперь готовилась стать тёщей графа, который однажды (неким образом, столь же непостижимым для миссис Сент-Джордж, как развитие эмбриона) превратится в первого маркиза Англии. Непостижимость всего происходящего только добавляла блеска событию.

– Наконец-то красота Вирджинии обретёт достойную оправу, – ликовала мисс Марч. Миссис Сент-Джордж тревожно пробормотала:

– Но посмотрите на бедную Кончиту. Её муж пьянствует и ужасно ведёт себя с другими женщинами, и ей, кажется, вечно не хватает денег…

Мисс Марч успокоила её замечанием:

– Что ж, спросите её, предпочла бы она жить на Пятой авеню, купаться в деньгах и не знать, как их потратить.

Кончита сама подтвердила это.

– Сидаун всегда был самым благонравным в семье. Он никогда не доставит Джинни никаких неприятностей. В конце концов, та скандальная связь с Идиной Чурт только доказывает, какой он на самом деле тихий и домашний. Поэтому она так долго его и удерживала при себе. Ему нравится каждый вечер сидеть у одного и того же камина… Конечно, с Диком всё по-другому. Семья отправила его в Южную Америку, потому что не могла удержать его от передряг. И если бы я питала сентиментальные иллюзии насчёт брака, я бы полночи проплакала… Но знаете, миссис Сент-Джордж, Лондон того стоит! В Нью-Йорке, если девушка несчастлива в браке, ничто не сможет отвлечь её от этого, тогда как здесь никогда по-настоящему нет времени об этом подумать. И конечно, Джинни избежит моих забот, и она получит такое положение, которое Дик не смог бы мне обеспечить, даже если бы он был образцовым сыном и мужем.

Большая часть этого была выше понимания миссис Сент-Джордж, но суть сказанного утешала и даже льстила ей. В конце концов, если это был тот образ жизни, которого хотела Джинни, и если даже бедная Кончита и эта несчастная Джеки Марч, с которой так жестоко обошлись, признают, что Лондон оправдывает все жертвы, что ж, миссис Сент-Джордж была готова в это поверить. И в любом случае миссис Пармор и миссис Эглингтон наверняка сейчас протирают глаза, читая объявление о помолвке Вирджинии в нью-йоркских газетах. Всё, что предлагал Лондон, – статус, почести, светская слава, превращалось для миссис Сент-Джордж лишь в острый нож, вонзённый в Нью-Йорк, и это оружие она сжимала с лихорадочным злорадством. «Если бы только её отец заставил уяснить, кто такие Брайтлингси, тех людей, с которыми он общается в Ньюпорте», – мстительно подумала она.

Звонок, в который позвонил герцог, звенел долго и протяжно, прежде чем появилась взволнованная горничная, и герцог, привыкший к тому, что при его появлении перед ним распахиваются двойные двери и расстилаются бархатные ковры, подумал, как приятно было бы жить в коттедже, где не хватает прислуги и есть время заметить, что коврик потёрт, а потускневший медный молоток нуждается в полировке.

Миссис Сент-Джордж и миссис Элмсворт уехали в город. Да, он это знал, но не мог бы он, если можно, увидеть мисс Тествэлли? Он пробормотал её имя так, словно это было бранное слово, и ослеплённая высоким положением гостя горничная, присев в реверансе, провела его в гостиную и бросилась наверх сообщить гувернантке.

– Вы сказали его светлости, что мисс Анабель тоже в Лондоне? – спросила мисс Тествэлли.

– Нет, – ответила горничная, – но его светлость не спрашивали мисс Анабель.

– Ах… – пробормотала гувернантка. За это время она достаточно хорошо изучила этого человека, чтобы понимать, что дело принимает серьёзный оборот.

– Он спрашивает именно меня?

И горничная, явно разделяя её удивление, подтвердила, что так и было.

– О, ваша светлость, камин здесь не топили! – воскликнула мисс Тествэлли, войдя в гостиную мгновение спустя и обнаружив своего посетителя стоящим у ледяного камина. – Но я могу разжечь огонь, по крайней мере, не хуже любой горничной.

– Только не для меня, пожалуйста, – запротестовал герцог. – Не люблю жаркие комнаты.

Он продолжал стоять возле камина.

– Дело… дело в том, что я только что заметил, прежде чем вы спустились, что эти часы, кажется, отстают примерно на пять минут в день – то есть если предположить, что их заводят каждое воскресное утро.

– О, ваша светлость, не могли бы вы с этим помочь? Эти часы беспокоят миссис Сент-Джордж и миссис Элмсворт с тех самых пор, как мы сюда приехали!

Но герцог уже открыл стеклянный корпус и, приложив ухо к циферблату, принялся прослушивать часы, словно врач – лёгкие пациента.

– Ага, я так и думал! – воскликнул он с тихим торжеством в голосе и в течение нескольких минут продолжал свои деликатные манипуляции под пристальным взглядом мисс Тествэлли, которая подумала: «Если он когда-нибудь начнёт пилить свою жену – а, судя по всему, он вполне может оказаться занудой, – ей достаточно будет спросить его, что не так с часами в гостиной. И сколько же часов должно быть в Тинтагеле, Лонглендсе и доме Фолиат!»

– Ну вот, я кое-что подправил, но, боюсь, их всё же стоит отдать специалисту, – скромно сказал герцог, занимая указанное мисс Тествэлли кресло.

– Я уверена, что всё будет в порядке. Ваша светлость так чудесно разбирается в часах!

Герцог молчал, и мисс Тествэлли заключила, что возня с часами была вызвана не столько неудержимым порывом, сколько желанием отсрочить более важные дела.

– Мне так жаль, – сказала она, – что здесь некому вас принять. Полагаю, горничная сказала вам, что две наши дамы сняли дом в городе, чтобы подготовиться к свадьбе мисс Сент-Джордж.

– Да, я наслышан об этом, – сказал герцог почти торжественно.

Он окинул тревожным взглядом комнату, словно что-то ища, и мисс Тествэлли сочла уместным добавить:

– И ваша юная приятельница Анабель уехала в Лондон со своей сестрой.

– Гм… – с усилием выдавил из себя герцог.

Он встал, вернулся к камину, посмотрел на циферблат часов и с минуту следил за плавным движением стрелок. Затем он повернулся к мисс Тествэлли:

– Свадьба скоро состоится?

– Очень скоро, примерно через месяц. Полковник Сент-Джордж, естественно, хочет присутствовать, а дела не позволят ему задержаться в Европе дольше декабря. На самом деле сначала предполагалось, что свадьба должна состояться в Нью-Йорке.

– О… – промямлил герцог вежливо-недоверчивым тоном, словно подразумевая: «Зачем затевать такой неслыханный эксперимент?»

Мисс Тествэлли поняла его намёк и улыбнулась.

– Вы ведь знаете, лорд и леди Ричард поженились в Нью-Йорке. Кажется более естественным, чтобы девушка выходила замуж из отчего дома.

Герцог выглядел озадаченным.

– А церкви, подходящие для венчания, у них там есть? – спросил он.

– Вполне достаточно, – сухо ответила мисс Тествэлли.

Последовала ещё одна, более тягостная пауза, после которой герцог продолжил:

– А миссис Сент-Джордж планирует остаться в Лондоне или она снимет дом за городом?

– О, ни то ни другое. После свадьбы миссис Сент-Джордж отправится в свой собственный дом в Нью-Йорке. Она отплывает вместе с полковником сразу же после торжества.

– Сразу же… – эхом повторил герцог. Он замялся. – А мисс Анабель?

– Естественно, она вернётся домой с родителями. Они хотят, чтобы она провела сезон в Нью-Йорке.

На этот раз тишина сгустилась так давяще, что, казалось, буквально погребла посетителя заживо. Мисс Тествэлли почувствовала порыв «выкопать» его, но сдержала себя.

Наконец герцог заговорил хриплым, прерывающимся голосом:

– Для меня было бы невозможно… э-э… предпринять путешествие в Нью-Йорк.

Мисс Тествэлли бросила на него насмешливый взгляд.

– О, решено, что свадьба лорда Сидауна должна состояться в Лондоне.

– Я… Я не имею в виду свадьбу Сидауна. Я имею в виду… мою собственную, – сказал герцог.

Он снова встал, прошёлся по комнате и вернулся к гувернантке.

– Вы, должно быть, заметили, мисс Тествэлли… Это была долгая внутренняя борьба, но я, наконец, решил…

– Что решили?

– Просить руки мисс Анабель Сент-Джордж.

Мисс Тествэлли тоже встала. Её сердце охватила странная смесь любопытства и сочувствия. Ей действительно нравился герцог… но сможет ли Анабель когда-нибудь полюбить его?

– Именно поэтому я и приехал сегодня, в надежде посоветоваться с вами…

Мисс Тествэлли прервала его:

– Герцог, я должна напомнить вам, что организация браков для моих воспитанниц не входит в мои обязанности. Если вы хотите обсудить этот вопрос с миссис Сент-Джордж…

– Но я совсем не этого хочу! – воскликнул герцог.

Он выглядел настолько испуганным, что на мгновение ей показалось, будто он сейчас развернётся и обратится в бегство. И она даже почувствовала бы облегчение, если бы он так и сделал. Но он нервно откашлялся, прочистил горло и начал снова:

– Я всегда понимал, что в Америке принято сначала обращаться за согласием к самой девушке. И зная, как вы привязаны к мисс Сент-Джордж, я всего лишь хотел спросить…

– Да, я очень к ней привязана, – серьёзно сказала мисс Тествэлли.

– Именно. И я хотел спросить, имеете ли вы какое-либо представление о том, откликаются ли её… Её чувства в какой-либо степени на мои? – запинаясь, пролепетал взволнованный поклонник.

Мисс Тествэлли задумалась. Что ему сказать? Что она вообще могла сказать? Что она на самом деле хотела сказать? В тот момент она не могла дать ответ ни на один из этих вопросов; она лишь ощущала, что, когда жизнь внезапно подступала к её подопечной, первым импульсом было быстро схватить её и крепко прижать к себе.

– Я не могу вам ответить, ваша светлость. Могу лишь признаться, что не знаю.

– Вы не знаете? – удивлённо повторил герцог.

– В некоторых отношениях Нэн ещё дитя. Она судит о многих вещах как ребёнок…

– Да! Именно это я нахожу в ней таким интересным… таким необычным…

– Именно. Но это делает ваш вопрос неразрешимым. Как можно отвечать за ребёнка, который ещё не в состоянии отвечать за себя?

Герцог помрачнел.

– Но именно её детская невинность, безразличие к деньгам и титулам… э-э… и тому подобному я так высоко ценю…

– Да. Но вы же не рассматриваете её как редкий экспонат для своей коллекции?

– Я не знаю, мисс Тествэлли, почему вы обвиняете меня в таких мыслях…

– Я не обвиняю вас, ваша светлость. Я лишь хочу, чтобы вы осознали, что Нэн сейчас такая, но через год-два может стать совсем иной. Чувствительные натуры сильно меняются после первого столкновения с жизнью.

– Ах, но я сделаю своей целью оградить её от любого контакта с жизнью!

– Я в этом не сомневаюсь. Но что, если Нэн окажется женщиной, которая не захочет, чтобы её ограждали?

На лице герцога отразилось искреннее смятение.

– Не захочет, чтобы её ограждали? Я думал, вы её друг, – пробормотал он.

– Я друг. Хороший друг, надеюсь. Вот почему я советую вам подождать, дать ей время повзрослеть.

Герцог посмотрел на неё затравленным взглядом, и она вдруг подумала: «Бедняга! Держу пари, он пытается жениться на ней кому-то назло. Убегает от той дородной наследницы… Но Нэн слишком ценна, чтобы быть использованной в качестве альтернативы».

– Подождать? Но вы же говорите, она сразу возвращается в Штаты.

– Ну, подождать, пока она вернётся в Англию. Она наверняка вернётся, знаете ли.

– Ох, но я не могу ждать! – воскликнул герцог изумлённым тоном человека, который никогда прежде не был вынужден ждать. Мисс Тествэлли улыбнулась.

– Боюсь, это вам придётся сказать самой Анабель, а не мне.

– Я думал, вы мой друг. Я надеялся, вы дадите мне совет…

– Вы не хотите моего совета, герцог. Вы хотите, чтобы я с вами согласилась.

Герцог некоторое время помолчал, обдумывая её слова, а затем спросил:

– Я полагаю, вы не возражаете против того, чтобы дать мне её лондонский адрес?

И гувернантка записала его, сохраняя ту же сдержанную улыбку.