Мистер Робинсон, за которого Нэн Сент-Джордж приняла герцога Тинтагельского, был молодым человеком, гораздо более уверенным в своих дарованиях и в своём будущем, чем скромный аристократ. По мнению Гектора Робинсона, не было ничего, чего бы он не знал и чем не намеревался бы в своё время воспользоваться. Его дед сначала был шахтёром, а затем стал владельцем шахты на Севере, его отец, старый сэр Даунман Робинсон, создал крупнейшее хлопковое производство в Ланкашире и был награждён рыцарским титулом, а единственный сын сэра Даунмана намеревался превратить рыцарство в баронетство, а баронетство – в пэрство. Но всему своё время. А пока, будучи партнёром в крупной компании своего отца, директором различных предприятий Сити и консервативным членом парламента от одного из последних «гнилых местечек»[41] в Англии, он был загружен работой и мог похвастаться тем, что его тридцать пять лет не были проведены в праздности. Лишь в светской жизни он пока испытывал затруднения. Вопреки воле отца он стал консерватором, и, таким образом, без труда добившись избрания в округе лорда Солтмайра, мистер Робинсон льстил себя надеждой, что он закрепится в обществе так же легко, как и в Сити. Не просчитался ли он? Не повернулась ли мода в сторону либерализма и не пользуется ли молодой либеральный член парламента большей благосклонностью в тех кругах, куда так стремился попасть мистер Робинсон?

Возможно, это было правдой, но мистер Робинсон был консерватором по убеждениям и по натуре и в своей упрямой самоуверенности твёрдо намеревался добиться успеха, не жертвуя своими политическими принципами.

В любом случае он был вполне уверен, что, когда придёт время жениться, его консервативные взгляды станут преимуществом в семьях, из которых он планировал выбирать себе невесту.

Мистер Робинсон, глядя на мир, как на устрицу (если позволительно такое сравнение), уже разделил его на две половины, каждая из которых должна была по-своему служить его целям. Одна, которую он окрестил «Мейфэр», сулила возможности быстрого успеха. В этом кругу, который уже заманил в свои сверкающие сети наследника престола, были дамы высшего света, которые в обмен на денежное вознаграждение были готовы и даже жаждали продвигать карьеру джентльменов с короткой родословной и толстым кошельком. Как член парламента он имел статус, который устранял большинство неловких формальностей, и ему было достаточно легко получить через знакомых джентльменов доступ в эту привилегированную группу, которая начинала быть известной как «круг Марлборо».

Но не в этом беззаботном мире он собирался искать себе жену. Мистер Робинсон был истинным консерватором как в социальном, так и в политическом плане и намеревался найти спутницу жизни в более респектабельной половине лондонского света, той, которую он именовал «Белгравией». Однако в эти однотипные кремовые дома, где заправляли старомодные почтенные дамы и томились стайки дочерей на выданье в ожидании одобренного семьёй жениха, мистер Робинсон ещё не проложил себе путь. Единственный такой дом, куда у него был доступ, принадлежал лорду Солтмайру, и там его принимали сугубо по парламентским делам. Он совершил огромную ошибку, не осознав этого с самого начала и вообразив на безумное мгновение, что граф Солтмайр, так охотно обеспечивший ему место в парламенте, будет столь же рад принять его в качестве зятя. Но леди Одри де Салис – одна из пяти незамужних сестёр, невзрачная и неброско одетая, отказала ему резко и недвусмысленно, и этот шок отбросил его обратно в объятия Мейфэра.

Очевидно, мистер Робинсон замахнулся слишком высоко и был чересчур нетерпелив, но амбициозность и нетерпеливость являлись его неотъемлемыми чертами, и если ему и суждено было преуспеть, то лишь следуя своей собственной натуре. Так он говорил себе, глядя в зеркало утром перед своим первым визитом в коттедж в Раннимиде, куда его должен был сопроводить Тедди де Сантос-Диос. В зеркале мистер Робинсон видел энергичное румяное лицо молодого человека с широким коротким носом, густой копной каштановых волос и пышными каштановыми усами. Он одним из первых уловил, что бакенбарды выходят из моды, и пожертвовал самыми эффектными, какие только можно было найти в Сити. Когда мистер Робинсон решал, что грядут перемены, его принципом было идти им навстречу – так бакенбарды и отправились в прошлое. И действительно, с модными усами он выглядел моложе. С ними и цветком в петлице пальто от Пула он мог на равных конкурировать с большинством мужчин, хотя и понимал, что беззаботная непринуждённость избранных ему всё ещё недоступна. Но со временем он и этого добьётся.

Несомненно, лучшей школы, чем бунгало в Раннимиде, ему было не найти. Молодые гвардейцы, подающие надежды члены парламента и государственные служащие, посещавшие бунгало, принадлежали к привилегированной касте, непринуждённость манер которой вызывала у мистера Робинсона зависть, – и нигде они не чувствовали себя так свободно, как в обществе молодых женщин, уже известных светскому Лондону как «американки». После своего первого визита в Раннимид мистер Робинсон вернулся очарованным и слегка растерянным, но с твёрдым намерением возвращаться туда так часто, как часто его будут приглашать.

Не успел день закончиться, как он одолжил пятьдесят фунтов Тедди де Сантос-Диосу и проиграл ещё пятьдесят в покер его сестре, леди Ричард Марабл, тем самым обеспечив себе немедленное приглашение на следующую неделю, – и после этого он был уверен, что удержит завоёванные позиции. Если молодые леди его очаровали, то в молодых джентльменах он увидел открывающиеся перед ним перспективы. Так, деверь леди Ричард, лорд Сидаун, был одним из тех «золотых юношей», знакомства с которыми мистер Робинсон тщетно пытался добиться. Лорда Ричарда Марабла, младшего брата Сидауна, он знал, но с лордом Ричардом было легко познакомиться, и знакомство это ни к чему не вело, тем более в том, что касалось его семьи. В Раннимиде лорд Ричард появлялся редко, зато лорд Сидаун, всегда присутствовавший там, со всем братским радушием принимал каждого, кто разделял свободу коттеджа. Были там и другие – младшие отпрыски знатных фамилий, офицеры, расквартированные в Виндзоре или Олдершоте, молодые парламентарии и мелкие чиновники, скрепя сердце задержавшиеся в городе к концу сезона и с радостью приветствовавшие новые, необычные развлечения Раннимида; там был даже – в один памятный день – молодой герцог Тинтагельский, незаметная, почти бесцветная фигура в этой пёстрой и яркой компании.

«Эх, вот бы я был герцогом!» – подумал Робинсон, с жалостью взирая на тусклую одежду и смущённые манеры несчастного дворянина; но он сумел добиться знакомства с его светлостью и даже несколько минут пообщался с ним на интересные политические темы, что стало для герцога спасением от приглашения поиграть в жмурки с молодыми леди. Всё это было как нельзя кстати, и мистер Робинсон не упускал ни единого случая вернуться в Раннимид. В знойный августовский полдень он, как обычно по субботам, приехал из Лондона и присоединился к компании за чайным столом под раскидистым кедром. Собралось меньше людей, чем обычно. Мисс Марч гостила у друзей в Озёрном крае.

Нэн Сент-Джордж всё ещё находилась в Корнуолле со своей гувернанткой. Миссис Сент-Джордж и миссис Элмсворт, изнурённые зноем, удалились в уединение своих спален, и только Вирджиния Сент-Джордж и две сестры Элмсворт – под сомнительным присмотром леди Ричард Марабл – сидели за столом в компании завсегдатаев – лорда Сидауна, Сантос-Диоса, Гектора Робинсона, пары молодых офицеров из Виндзора и язвительного молодого чиновника, достопочтенного Майлза Доунли, на которого всегда можно было положиться в плане свежих новостей из Лондона – или, в это время года, из Шотландии, Хомбурга или Мариенбада, в зависимости от обстоятельств.

Мистер Робинсон к этому времени чувствовал себя среди них вполне своим. Он согласился с остальными, что было слишком жарко, чтобы играть в теннис или даже в крокет или кататься на лодке по реке до заката, и блаженно лежал на траве под кедром, размышляя о своём и делая наблюдения, при этом участвуя в вялой болтовне за чайным столом. Объектов для наблюдений в Раннимиде всегда было предостаточно. Робинсон к этому моменту держал в руках почти все нити, связывающие этих беспечно улыбающихся молодых людей. Было очевидно, например, что Майлз Доунли, который, вероятно, никогда раньше не терял самообладания, по уши влюбился в Кончиту Марабл и что она «играет» с ним, небрежно и забавляясь, за неимением добычи покрупнее. Но главным источником напряжения в этой компании было растущее соперничество между Лиззи Элмсворт и Вирджинией Сент-Джордж. Эти две неразлучные подруги постепенно отдалялись друг от друга, и причину было несложно найти. Она находилась между ними в лице лорда Сидауна, который возлежал у их ног, выдёргивая клочки клевера и молча глядя в небо сквозь тёмные ветви кедра. Робинсону уже некоторое время было ясно, что этот впечатлительный молодой человек разрывается между изысканным профилем Вирджинии Сент-Джордж и живым умом Лиззи Элмсворт.

Лорду требовался двойной стимул от них обеих, чтобы растормошить своё вялое воображение, и Робинсон видел, что, хотя Вирджиния имеет преимущество, оно в любой момент может выскользнуть в ловкие пальцы Лиззи. И Лиззи это тоже понимала. Внезапно Мейбл Элмсворт, у чьих ног никто не лежал, вскочила и заявила, что если ещё хоть минуту просидит на месте, то врастёт в землю.

– Прогуляетесь со мной до реки, мистер Робинсон? Там, возможно, будет хоть немного посвежее, чем под этими деревьями.

Робинсон не горел особым желанием идти к реке или куда-либо ещё с Мэб Элмсворт. Она была жизнерадостна и достаточно приятна в общении, но малые светила никогда не интересовали его, когда в поле зрения были звёзды первой величины. Однако его всё ещё пробирала дрожь от негодования, вызванного отказом леди Одри де Салис, и он всё чаще сравнивал ту молчаливую и крупную молодую женщину с летящими нимфами Раннимида. В Раннимиде все они, казалось, жили, образно выражаясь, одним днём. Всё здесь происходило спонтанно, и это гораздо лучше соответствовало его собственной импульсивной натуре, чем вялый ритм жизни круга Солтмайра. Поэтому он поднялся по зову Мейбл, гадая, какова могла быть цель её приглашения. Не собирается ли она предложить ему на ней жениться?

По его спине пробежали мурашки – кто знает, вдруг у них там, в Штатах, так принято? Но её первые слова развеяли его опасения:

– Мистер Робинсон, лорд Сидаун – он ведь ваш друг, правда?

Робинсон заколебался. Он был слишком умён, чтобы притворяться ближе кому-либо, чем это было на самом деле, и спустя мгновение ответил:

– Я знаком с ним недолго, но, кажется, здесь все друг с другом в приятельских отношениях.

Его спутница слегка нахмурилась.

– О, если бы это было так! Но я хотела спросить вас… вы никогда не замечали что-то особенное между лордом Сидауном и моей сестрой?

Робинсон остановился как вкопанный. Вопрос застал его врасплох. Он уже успел заметить у этих молодых женщин с непринуждёнными манерами своеобразную сдержанность в отношении семейных дел, своего рода моральную скромность, которая, казалось, вынуждала их набрасывать вуаль на темы, свободно обсуждаемые в аристократических английских кругах. Он переспросил:

– С вашей сестрой?

– Вы, вероятно, считаете этот вопрос необычным. Не подумайте, что я пытаюсь у вас что-то выпытать. Но вы, должно быть, видели, что он до безумия увлечён Лиззи и что Джинни Сент-Джордж делает всё возможное, чтобы их разлучить.

Смущение Робинсона усилилось. Он не понимал, к чему она клонит.

– Мне было бы жаль так думать о мисс Сент-Джордж, которая, кажется, так предана вашей сестре.

Мейбл Элмсворт нетерпеливо рассмеялась.

– Полагаю, это правильные слова. Но я не прошу вас принимать чью-либо сторону – я даже не виню Вирджинию. Просто это тянется уже всё лето, и я считаю, что пришло время ему сделать выбор между ними, если он вообще об этом думает. Лиззи очень переживает, и несправедливо, что он ссорит двух подруг. В конце концов мы здесь одни, в чужой стране, и, смею сказать, наши обычаи не похожи на ваши, и из-за этого вы можете составить о нас ошибочное впечатление. Всё, что я хотела спросить, не могли бы вы намекнуть лорду Сидауну?

Гектор Робинсон с любопытством посмотрел на эту девушку, которая могла бы считаться хорошенькой в менее «божественной» компании и которая говорила с такой преждевременной мудростью на такие деликатные темы. «Клянусь, из неё получилась бы неплохая жена для честолюбивого мужчины», – подумал он. Он не имел в виду себя, но понимал, что мужчина, который женится на её красавице-сестре, был бы рад время от времени иметь такую советчицу рядом.

– Думаю, в одном вы правы, мисс Элмсворт. Ваши манеры столь дружелюбны и столь любезны, что молодой человек, если он не будет осторожен, может обнаружить, что его тянет в обе стороны сразу.

Мейбл рассмеялась.

– Ах, вы про то, что мы флиртуем. Что ж, это у нас в крови, полагаю. И на родине никто не осудит девушку за это. Но здесь такое может показаться недостойным, и, возможно, лорд Сидаун счёл, что имеет право развлекаться, не принимая окончательного решения. Но в Америке, если девушка показывает, что она действительно неравнодушна к кому-то, для джентльмена – дело чести не позволять, чтобы игра затянулась.

– Понимаю.

– Только у нас здесь некому объяснить это лорду Сидауну (Мейбл, казалось, молчаливо подразумевала, что ни на одну из матерей в этом вопросе рассчитывать нельзя – по крайней мере, в такую жару), – поэтому я и подумала…

Мистер Робинсон пробормотал:

– Да-да… – и после паузы продолжил: – Но лорд Сидаун – деверь леди Ричард. Разве она не могла бы?..

Мейбл пожала плечами.

– О, Кончита слишком ленива, чтобы этим заниматься. И если бы она приняла чью-либо сторону, то это была бы сторона Джинни Сент-Джордж, потому что они большие подруги, и она захочет как можно выгоднее пристроить Сидауна. Полковник Сент-Джордж сейчас очень богатый человек.

– Понимаю, – снова пробормотал мистер Робинсон. Было совершенно исключено, чтобы он говорил на эту тему с лордом Сидауном, но он не знал, как объяснить это кому-то столь неопытному, как Мейбл Элмсворт.

– Я это обдумаю – посмотрю, что можно сделать, – добавил он, направляясь к группе под кедром и желая поскорее закончить разговор. Приближаясь, он отметил, какая это была прелестная сцена: юные дамы в лёгких накрахмаленных платьях и широкополых шляпах, молодые люди во фланелевых костюмах для лодочных прогулок, растянувшиеся у их ног на траве, и послеполуденный солнечный свет, пробивающийся сквозь тёмные ветви золотыми бликами. Мейбл Элмсворт шла рядом с ним молча, явно осознавая, что её мольбы не были услышаны. Но внезапно она воскликнула:

– Смотрите, там подъезжает какая-то дама, я её никогда раньше не видела… Она останавливает экипаж, выходит и приближается к Кончите. Полагаю, это её подруга, не так ли?

Визиты дам, как уже заметил мистер Робинсон, были редким и неожиданным явлением в коттедже. Если бы гвардеец выпрыгнул из фиакра со станции, Мейбл, даже узнав его, осталась бы невозмутимой, но вид элегантной незнакомки наполнил её волнением и любопытством.

– Пойдёмте посмотрим! – воскликнула она.

Новоприбывшая – темноволосая, с дерзко нарумяненным лицом и именно таким носиком, какой один поэт-лауреат научил своих читателей называть «вздёрнутым», – была незнакома мистеру Робинсону лично, но благодаря фотографам с Бонд-стрит[42] и модным светским журналам её черты лица были известны ему не хуже, чем её репутация.

– Да это же леди Чурт! Ваша домовладелица! – воскликнул он, бросив быстрый вопросительный взгляд на свою спутницу. Связь между Сидауном и леди Чурт уже давно была притчей во языцех в их небольшом светском мирке, и Робинсон сразу смекнул, что появление этой леди не сулит ничего хорошего для той ситуации, о которой ему только что рассказывала Мейбл Элмсворт. Но Мейбл поспешила вперёд, не ответив на его замечание, и они присоединились к компании как раз в тот момент, когда леди Чурт обменивалась сердечным рукопожатием с леди Ричард Марабл.

– Милочка!

– Дорогая Идина, вот так сюрприз!

– Кончита, душенька, никак не ожидала вас здесь увидеть! Представьте меня, пожалуйста, этим молодым леди… моим квартиранткам, я полагаю?

Леди Чурт обвела собравшихся холодным, ироничным взглядом, который с любопытством и, как почудилось Робинсону, с некоторой тревогой задержался на сияющем личике Вирджинии Сент-Джордж.

«Она выглядит старше, чем на своих фотографиях… и как будто затравленной, что ли», – подумал Робинсон, чей собственный взгляд задержался на леди Чурт.

– Я леди Чурт – ваша домовладелица, если вы ещё не в курсе, – любезно продолжила говорящая, обращаясь к Вирджинии и Лиззи. – Пожалуйста, не позволяйте мне прерывать эту восхитительную вечеринку. А не могла бы я лучше присоединиться к вам? Какая блестящая идея – пить чай здесь, в такую жару! Я обычно устраивала чаепития на террасе. Но вы, американцы, так ловко умеете всё устраивать.

Она оглядела компанию с несколько металлической, словно бы приклеенной улыбкой. За исключением Гектора Робинсона, все молодые люди, очевидно, были ей знакомы, и для каждого у неё нашлось лёгкое приветственное слово.

Лорд Сидаун был последним, кого она назвала.

– Ах, Сидаун, и вы здесь? Теперь понятно, почему вы забыли о нашем сегодняшнем ланче в городе. Должна заметить, вы выбрали лучшую участь.

Она опустилась в глубокое плетёное кресло, которое услужливо пододвинул Сантос-Диос, и протянула руку за предложенным мятным джулепом[43].

– Чай? Увольте, когда тут есть одно из этих развращающих снадобий Тедди… Видите ли, я знаю, чего ожидать, приезжая сюда… Сигарету, Сидаун? Надеюсь, вы захватили мой фирменный запас, даже если забыли о нашей встрече? – Она снова улыбнулась девушкам. – Он ужасно меня балует, вы знаете, никогда не забывает взять с собой мою любимую марку.

Сидаун, побагровев и нахмурившись, достал пачку, и леди Чурт переложила содержимое в свой портсигар.

– Надеюсь, я не помешала каким-нибудь вашим чудесным планам? Возможно, вы собирались покататься по реке? Если так, то не позволяйте мне вас задерживать, я сама через несколько минут должна уезжать.

Все в один голос запротестовали, говоря, что слишком жарко, чтобы передвигаться, и леди Чурт продолжила:

– Неужели никаких планов? Ну что ж, здесь и правда приятнее, чем где-либо ещё. Но, боюсь, я ужасно вам мешаю. Сидаун смотрит на меня так, как будто я…

Она, смеясь, перевела взгляд на Вирджинию Сент-Джордж.

– Дело в том, что я вовсе не уверена, что арендодатели имеют право вторгаться к своим жильцам без предупреждения. Осмелюсь сказать, это, наверное, даже противозаконно.

– Что ж, если так, вы должны заплатить, задержавшись у нас, пока мы сами вас не отпустим, – весело сказала леди Ричард, и после минутного молчания вперёд выступила Лиззи Элмсворт.

– Не позволите ли мне позвать мою маму и миссис Сент-Джордж, леди Чурт? Уверена, они очень расстроятся, если не увидят вас. После ланча было так жарко, что они поднялись в свои комнаты отдохнуть.

– Как благоразумно с их стороны! Я ни за что не стала бы их тревожить. – Леди Чурт отставила свой пустой бокал и склонилась, чтобы прикурить сигарету. – Только вы действительно не должны разрешать мне ни на минуту вмешиваться в то, что вы собирались делать. Видите ли, – добавила она, поворачиваясь с вызывающей улыбкой, – видите ли, хотя мои квартирантки ещё не удостоили меня приглашением, я наслышана о том, какие забавные вещи у вас здесь обычно происходят и какие замечательные способы вы нашли, чтобы развеять скуку у бедных мучеников долга, которые не могут выбраться на охоту на куропаток и оленей, – и, должна признаться, я страшно хочу узнать ваши секреты.

Робинсон заметил, что этот выпад слегка ошеломил трёх девушек, которые сбились в кучку, готовые обороняться, что не было похоже на их обычное непринуждённое поведение. Но леди Ричард мгновенно парировала:

– Если ваши квартирантки не пригласили вас, дорогая Идина, то, боюсь, лишь потому, что они побоялись показать вам, насколько примитивны их развлечения по сравнению с изобретательностью их домовладелицы. Так много замечательных людей уже протоптали дорожку к этому коттеджу, что не оставалось ничего другого, кроме как оставить дверь незапертой. Разве это не единственный наш секрет, девочки? Если есть какой-то другой, – она тоже огляделась с улыбкой, – что ж, возможно, но это, как вы понимаете, секрет даже от строгих мамочек, которые сейчас дремлют наверху.

Произнеся это, она повернулась к своему брату:

– Ну же, Тедди, если все уже попили чай, как насчёт того, чтобы перенести поднос и всё остальное на траву, а этот стол использовать по прямому назначению?

Двое молодых людей бросились ей на помощь, и в мгновение ока поднос и чайная скатерть исчезли, а зелёное сукно раскладного стола явило миру своё истинное предназначение.

– Карты? О, как здорово! – воскликнула леди Чурт. Она придвинулась к столу, а Тедди де Сантос-Диос, исчезнувший в доме, поспешно вернулся с колодами в руке. – Но это же великолепно! Неудивительно, что мой бедный маленький коттедж стал таким популярным. Что, покер? О, непременно! Единственная игра, в которую стоит играть… Сидаун дал мне первый урок на прошлой неделе… Сидаун, у меня где-то была сумочка, не помните? Или я оставила её в фиакре? Не то чтобы я надеялась найти в ней что-нибудь, кроме пудры и нескольких квитанций из ломбарда… О, Сидаун, выручите меня? Одолжите мне пятёрку, будьте душкой – надеюсь, больше я не проиграю.

Лорд Сидаун, который с момента её появления сохранял вид мрачной отрешённости, смущённо извлёк свой бумажник. Она приняла его со смехом.

– Что? Неужели полный карт-бланш? Какая щедрость! Но дайте-ка посмотреть… – Она взяла бумажник, перебрала пальцами его содержимое и вытащила несколько пятифунтовых банкнот. – Боже, Сидаун, какое богатство! Как я буду вам возвращать этот долг, если проиграю? Да даже если выиграю, когда мне так отчаянно нужен каждый пенни, который я могу наскрести?

Она сунула банкноты в свою сумочку, которую предусмотрительный Гектор Робинсон, ищущий возможность представиться новой знакомой, поспешил принести из экипажа. Леди Чурт взяла сумочку, кратким кивком поблагодарив за услугу, и окинула долгим, оценивающим взглядом представительного Гектора; затем она вернула бумажник лорду Сидауну.

– Пожелайте мне удачи, дружок! Быть может, мне удастся ощипать парочку этих матёрых картёжников.

Игроки в карты, смеясь, расселись вокруг стола. Леди Чурт и леди Ричард сидели напротив друг друга. Лорд Сидаун занял место рядом со своей невесткой, а остальные мужчины расположились так, как им было удобно. Робинсон, который играть не захотел, непринуждённо расположился позади леди Чурт. Три девушки, немного посопротивлявшись подначкам и уговорам, заявили, что они тоже предпочитают прогуляться и посмотреть на игроков. Игра началась по-настоящему, и леди Чурт начала со сверхъестественной удачи, которая нередко достаётся новичкам.

Ставки, как подметил наблюдательный Робинсон, были не в пример выше обычного, отчего лица игроков стали более сосредоточенными. Это был один из тех вечеров, когда гром незаметно копится за небесной синевой, и по мере того, как солнце медленно клонилось к западу, казалось, будто карточный стол под кедровыми ветвями окутан той же гнетущей тишиной, что и знойные лужайки и неподвижная гладь реки. Леди Чурт недолго сопутствовала удача. Слишком быстро воодушевившись, она ринулась навстречу катастрофе. Робинсон вскоре убедился, что она слишком эмоциональна для игры, основанной на искусстве блефа, и ей не сравниться с такими опытными игроками, как леди Ричард и её брат. Даже у других молодых людей было больше опыта или, по крайней мере, выдержки, чем она могла проявить, и, хотя её сумочка, очевидно, была набита лучше, чем она пыталась показать, в конце концов наступил момент, когда она почти опустела. Но именно в этот миг фортуна снова улыбнулась леди Чурт. Робинсон не мог поверить своим глазам. Лучшей комбинации и быть не могло – она достаточно хорошо разбиралась в игре, чтобы ухватиться за шанс и бросить свои последние банкноты в джекпот, над которым председательствовали сияющая улыбка и грациозные жесты Тедди де Сантос-Диоса.

В джекпоте было больше денег, чем Робинсон когда-либо видел на карточном столе Раннимида, и у всех присутствующих перехватило дыхание, словно тяжесть грозового неба давила на лёгкие игроков. Леди Чурт бросила свои карты и откинулась назад с торжествующим блеском в глазах и улыбкой на губах. Но тут Майлз Доунли почти извиняющимся жестом разложил свои карты на столе.

– Клянусь святым Патриком! Флеш-рояль! – выдохнул молодой ирландский лейтенант. Зрители переглянулись. Это был один из тех моментов, которые заставляют ахнуть даже бывалых игроков в покер. Некоторое время леди Чурт молчала в замешательстве, затем восклицания других игроков донесли до неё всю горечь поражения.

– О таких партиях обычно пишут в мемуарах, – прошептал почти в благоговейном трепете Тедди, а счастливый победитель смущённо усмехнулся. Это было почти невероятно и для него самого. Леди Чурт отодвинула свой стул, едва не наткнувшись на бдительного Робинсона. Она попыталась рассмеяться.

– Что ж, урок усвоен! Проиграла последний медяк Сидауна, не говоря уж о своём. Впрочем, он вряд ли расстроится – он выиграл больше, чем одолжил мне. Но я разорена в пух и прах – настоящий банкрот, как, кажется, говорят у вас в Штатах. Боюсь, вы все мне не по зубам, и пусть лучше кто-нибудь из молодых барышень займёт моё место, – добавила она с натянутой улыбкой.

– О, полно, Идина, не теряйте присутствие духа! – воскликнула леди Ричард, увлечённая игрой и недовольная тем, что её отвлекают.

– Духа, дорогая? Уверяю вас, я никогда не жалела расстаться с этой субстанцией. А вот терять шиллинги и пенсы, которых и так в обрез, – это другое дело.

Майлз Доунли взглянул через стол на Лиззи Элмсворт, которая стояла рядом с Гектором Робинсоном, устремив свой пристальный взгляд на игру.

– Ну же, мисс Элмсворт, если леди Чурт действительно нас покидает, не согласитесь ли вы занять её место?

– Да, Лиззи, прошу тебя! – воскликнула леди Ричард, но Лиззи покачала головой, заявив, что она и её подруги совершенно не разбираются в игре.

– Что, даже Вирджиния? – рассмеялась Кончита. – Ей-то нет оправдания, ведь её отец – знаменитый игрок в покер. Мой уважаемый родитель всегда говорит, что скорее сделает полковнику Сент-Джорджу щедрый подарок, чем сядет с ним за карточный стол.

Вирджиния покраснела от такого выпада, но Лиззи, всегда быстрее соображавшая, вмешалась, прежде чем та успела ответить.

– Ты, кажется, забыла, Кончита, что в Америке девушки не играют в карты на деньги.

Леди Чурт внезапно повернулась к Вирджинии Сент-Джордж, стоявшей позади неё.

– Ах да. Как я понимаю, игра, в которую играете вы, юные леди, менее рискованна и требует всего двух игроков, – сказала она, вперив свои яркие глаза в растерянное лицо девушки. Робинсон, отступивший на несколько шагов, продолжал внимательно за ней наблюдать. Он сказал себе, что никогда не видел столь разгневанной женщины и что впредь маленькие змеиные головки, выпускающие раздвоенные языки за стеклами террариума в зоопарке, всегда будут напоминать ему о леди Чурт.

На мгновение растерянность Вирджинии передалась и остальным игрокам, но Кончита, словно очнувшись от поглотившей её игры, тут же притворилась, что изо всех сил пытается сдержать приступ неуместного веселья.

– Какая же вы уморительная, Идина! Умоляю, не заставляйте меня так ужасно смеяться в такую жару!

Лицо леди Чурт покраснело от гнева.

– Я рада, что вас так забавляет, когда ваши друзья теряют деньги, – сказала она. – Но, к сожалению, я не могу позволить себе, чтобы это веселье продолжалось слишком долго.

– Ой, что за вздор, дорогая! Конечно, вам ещё повезёт. Удача ведь уже творила чудеса. Одолжите ей немного, чтобы она могла продолжить, Сидаун, сделайте милость…

– Боюсь, Сидаун тоже не сможет продолжить. Простите, что порчу вам всё удовольствие, но я должна его увезти. Поскольку он забыл сегодня пообедать со мной, будет справедливо, если он вернётся в город к ужину.

Лорд Сидаун, снова впавший в угрюмое молчание, не нарушил его ответом на этот выпад, но леди Ричард вновь пришла ему на помощь.

– Нам нравятся ваши остроты, Идина, и мы надеемся, что идея увезти Сидауна, – всего лишь очередная шутка. Вы говорите, он был приглашён с вами на обед сегодня, но нет ли ошибки в датах? Сиди, будучи моим деверем, привёз меня сюда на выходные, и боюсь, он должен дождаться понедельника и проводить меня домой. Вы думаете, мой муж будет не против, если я поеду одна, учитывая, как часто он сам так путешествует – или делает вид; но на самом деле он и мой свёкор, которые расходятся во мнении по столь многим вопросам, совершенно единодушны в том, что я не должна попадать ни в какие приключения, если они могут это предотвратить. Так что, как вы понимаете… Но присядьте снова, дорогая, будьте так добры. Зачем вам так спешить? Только останьтесь поужинать, и целая армия героев проводит вас обратно в город, а Сидаун составит вам компанию за столом.

Эти слова заставили леди Чурт побледнеть от злости под слоем косметики. Она резко перевела взгляд с леди Ричард на лорда Сидауна.

– Да, оставайтесь, Идина, – наконец нашёл в себе силы вымолвить он. Леди Чурт откинула свою сияющую голову и снова рассмеялась.

– Большое спасибо за ваше приглашение, Кончита, дорогая… и вам тоже, Сидаун. Это действительно весьма забавно – быть приглашённой на ужин в собственном доме… Но сегодня, увы, я не могу. Я обязана увезти вас обратно в Лондон с собой, Сидаун, кто бы вас сюда ни привёз. Дело в том… – она бросила ещё один вызывающий взгляд на Вирджинию Сент-Джордж, – дело в том, что этим хозяйкам пора понять, что вы не являетесь частью этого дома, по крайней мере, когда я в нём не живу. Возможно, им следовало это объяснить.

– Идина… – страдальчески прошептал лорд Сидаун.

– О, я никого не виню! Это такая естественная ошибка. Лорд Сидаун так часто приезжает, когда я здесь, – продолжала леди Чурт, чьи глаза всё ещё не отрывались от пылающего лица Вирджинии, – что, полагаю, он просто забыл, что дом сдан в аренду, и продолжал приезжать в силу одной лишь привычки. Надеюсь, мисс Сент-Джордж, его визиты не доставили вам неудобств? Пойдёмте, Сидаун, иначе мы опоздаем на поезд, – и, пожалуйста, извинитесь перед этими юными леди, они могут подумать, что вы приезжали ради них… не так ли?

Наступила ошеломительная тишина. Даже у находчивой Кончиты, казалось, пропал дар речи. Она вопросительно посмотрела на своего деверя, но его взгляд был упрямо прикован к земле, а другие молодые люди незаметно отошли подальше от места действия.

Вирджиния Сент-Джордж стояла немного поодаль от своих подруг. Голова гордо вскинута, щёки пылают, голубые глаза потемнели от негодования. Мистер Робинсон, внимательно наблюдавший за происходящим, задавался вопросом: возможно ли, чтобы молодая особа выглядела ещё горделивее и прекраснее? Но в следующее мгновение он изменил своё мнение. Мистер Робинсон ценил решительность, и вдруг стремительно другая красавица, подруга и соперница Вирджинии, бросилась в гущу событий.

– Вирджиния! Чего ты ждёшь? Разве ты не понимаешь, что лорд Сидаун не имеет права говорить, пока ты не дашь ему слова? Почему ты сейчас же не скажешь ему, что у него есть разрешение объявить о вашей помолвке? – с гневным пылом воскликнула Лиззи Элмсворт.

Мистер Робинсон жадно внимал этому диалогу, затаив дыхание, как театрал со стажем, открывающий для себя талант неизвестной актрисы.

«Ей-богу, ей-богу, – пробормотал он про себя. Его разговор с Мейбл Элмсворт прояснил ему соперничество, которое он уже подозревал между двумя красавицами, и он смог оценить всю значимость поступка Лиззи. – Ей-богу, она поняла, что ей не заполучить Сидауна, и молниеносно решила поддержать другую девушку против общего врага».

Его собственное восхищение, которое, как и у Сидауна, до сих пор колебалось между двумя красавицами, в мгновение ока раз и навсегда досталось Лиззи. «Клянусь, она как богиня возмездия – кажется, я слышал, как мимо просвистела стрела! Вот из кого бы получился лидер партии, – подумал он и добавил с внутренним удовлетворением: – Что ж, во всяком случае, её не отдадут этому жалкому ничтожеству». Вирджиния Сент-Джордж всё ещё стояла в нерешительности, её умоляющие синие глаза с каким-то ужасом были обращены на леди Чурт.

– Сидаун! – повторила та со злой усмешкой. Звук своего имени, казалось, разбудил запоздалого поклонника. Он поднял голову, его взгляд встретился с глазами Вирджинии, и он заметил её слёзы. Он покраснел до самых корней бледных бровей.

– Это ошибка, огромная ошибка. Я хочу сказать… – пробормотал он, обращаясь к Вирджинии, – это всего лишь шутка, леди Чурт – моя давняя приятельница, и я уверен, она захочет быть первой, кто поздравит меня… если только вы ей разрешите.

Он подошёл к Вирджинии и завладел её дрожащей рукой. Вирджиния не отняла её, но другой рукой притянула к себе Лиззи Элмсворт.

– О, Лиззи, – прошептала она. Лиззи поцеловала её в знак поздравления и отступила, тихонько хихикнув. Мистер Робинсон из своего тайного наблюдательного пункта точно угадал, что у неё на уме. «Она начала понимать, что упустила последнюю надежду заполучить Сидауна, и, весьма вероятно, сожалеет о своей опрометчивости. Но защита клана – прежде всего, и, смею предположить, это была не единственная стрела в её колчане».

Леди Чурт стояла, сверля обеих девушек жёстким, пронизывающим взглядом. Когда тишина затянулась, у мистера Робинсона побежали лёгкие мурашки по коже. Наконец она тоже разразилась смехом.

– В самом деле? – сказала она. – В самом деле…

Она явно подбирала подходящее слово. Через мгновение оно нашлось.

– Помолвлены? Помолвлены с Сидауном? Какой восхитительный сюрприз! Полагаю, почти такой же неожиданный для Сидауна, как и для самой мисс Сент-Джордж. Или это просто очередная ваша американская шутка – хитрость, которую вы придумали, чтобы задержать Сидауна здесь на воскресенье? Что ж, я со своей стороны всегда рада вас видеть в любом случае.

Она выдержала паузу, и её ироничный взгляд быстро скользнул от одного лица к другому.

– Но если это всё серьёзно, знаете ли, тогда, конечно, я поздравляю вас, Сидаун. И вас тоже, мисс Сент-Джордж.

Она подошла к Вирджинии и посмотрела ей прямо в глаза.

– Поздравляю вас, милочка, с вашей сообразительностью, с вашей красотой, с вашим успехом. Но вы уж простите меня за эти слова – я знаю Сидауна слишком хорошо, чтобы поздравлять вас с тем, что вы заполучили его в мужья.

Она протянула затянутую в перчатку руку, позвякивающую браслетами, едва коснулась сжавшихся пальцев Вирджинии и прошествовала мимо лорда Сидауна, даже не удостоив его взглядом.

– Кончита, душенька, как ловко вы всё обставили. Нам обязательно нужно повторить это в следующий раз, когда в Стаффорд-хаусе будут живые картины.

Она быстро окинула взглядом молодых людей.

– А теперь я должна откланяться. Мистер Доунли, не проводите ли вы меня до моего фиакра?

Мистер Робинсон отвернулся от компании, едва заметно улыбнувшись, когда Майлз Доунли решительно направился, чтобы проводить леди Чурт. «Какую пикантную новость Доунли разнесёт теперь по городу! – подумал он. – Бедняжка… Она, конечно, ещё раз попытается вернуть Сидауна, но игра окончена, и она, вероятно, это понимает. Я думал, она сумеет хотя бы сохранить самообладание. Но какими же безрассудными могут быть самые умные из них…» Он испытал возбуждение от того, что стал свидетелем такого саморазоблачения, какое редко увидишь в приличном обществе. Каждая интонация язвительного голоса леди Чурт, каждое движение её чёрных бровей и дрожь алых губ, казалось, обнажали её истинное нутро – во всей алчности, нервной растерянности, светской надменности и духовной нищете. Это зрелище причудливым образом перестроило систему ценностей мистера Робинсона, и его восхищение Лиззи Элмсворт выросло вместе с жалостью к её поверженной противнице.