Герцог Тинтагельский был молодым человеком, обременённым щепетильностью. Вероятно, это было связано с тем, что его покойный отец, предыдущий герцог, не обладал таким качеством вовсе. Всю свою юность и отрочество наследник наблюдал катастрофические последствия пренебрежения мелочами. Нельзя сказать, что его отец был безответственным или небрежным. У покойного герцога не имелось пороков, но его добродетели оказывались чрезвычайно дорогостоящими. Его поведение всегда определялось чувством огромной ответственности, связанной с его высоким положением. Одним из своих обязательств он считал поддержание своего ранга, другим – рождение наследника. К сожалению, герцогиня родила ему шестерых дочерей, прежде чем появился сын, а затем ещё двух в тщетной попытке обеспечить наследника младшим братом. И хотя содержание девочек не столь обременительно для владельца большого поместья, тем не менее дочерей герцога нельзя было (или, по крайней мере, так считал их родитель) кормить, одевать, обучать и выдавать замуж с такими же низкими затратами, как молодых женщин более скромного происхождения.

Другое обязательство герцога – поддержание своего ранга – влекло за собой ещё более крупные расходы. До сих пор Лонглендс, поместье в Сомерсетшире, считалось достаточно внушительным даже для герцога, но его владелец всегда был обеспокоен тем фактом, что замок в Тинтагеле, построенный для его прадеда в общепринятом тогда готическом стиле и с явным намерением превзойти Инверэри[40], так и не был заселён. Затраты на завершение строительства и проживание с подобающей роскошью, по-видимому, обескуражили его создателя, и в течение многих лет замок стоял заброшенным на своём Корнуоллском утёсе, представляя собой более печальные руины, чем любые другие, пока не перешёл к отцу молодого герцога.

Это превратилось для него в муку, в укор, в одержимость: герцог Тинтагельский должен жить в Тинтагеле, как герцог Аргайл жил в Инверэри, в достойной этого места роскоши. И воплощение этого замысла стало главным достижением покойного герцога. Его молодой наследник, только что вступивший в права, разделял с отцом обострённое понимание герцогского долга. Он намеревался, по возможности, поддерживать в подобающем состоянии и Тинтагель, и Лонглендс, а также Фолиат-хаус, свою лондонскую резиденцию, но он собирался делать это без постоянного истощения своего состояния, которому был вынужден подвергаться его отец. Новый герцог надеялся, что, посвятив всё своё время и бóльшую часть своих возможностей заботе о поместье и личному контролю собственного бюджета, он сможет сократить расходы на жизнь, не меняя её уклада. И неутомимая герцогиня, несмотря на многочисленных дочерей, находила время, чтобы поддержать это начинание. Она не была женщиной, которая позволила бы сыну забыть о важности её помощи, и, хотя между ними всегда царило полное взаимопонимание, недавние признаки указывали на то, что молодой герцог начинает тяготиться её регентством в семье.

Вскоре после своего визита в Раннимид он и его мать сидели в будуаре герцогини в лондонском доме. Будуар представлял собой узкую комнату с высоким потолком, на стенах которой, увешанных подлинниками Рафаэля, в конечном счете смешались акварели, выполненные незамужними тётушками герцогини, и фотографии охотничьих вечеринок в различных герцогских поместьях. Герцогиня неизменно устраивала так, чтобы проводить час после завтрака наедине с сыном, когда её дочери (их осталось всего три, остальных забрала смерть или замужество) уже разошлись по своим делам. Герцогиня всегда держала сына при себе, и леди Клара, Эрминтруда и Альмина Фолиат ни за что не осмелились бы им помешать.

В данный момент по стечению обстоятельств все трое находились за городом, Фолиат-хаус опустел и облачился в свой летний скромный наряд, но герцогиня оставалась в Лондоне, решив не покидать сына, пока тот не освободится от своих парламентских обязанностей.

– Я надеялась, – сказала она, заметив, что герцог дважды взглянул на часы, – что тебе удастся вырваться в Шотландию на несколько дней. Разве это невозможно? Хоупли особенно хотели, чтобы ты погостил у них в Лох-Скериге. Леди Хоупли написала вчера и просила напомнить тебе…

Герцогиня была невысокого роста, с упругими круглыми щеками, небольшим ртом и живыми тёмными глазами подо лбом, покрытым тревожными морщинами. Она редко улыбалась, и если, как сейчас, пыталась это сделать, получалась гримаса, похожая на складки на её лбу.

– Ты ведь знаешь, что кое-кто другой очень расстроится, если ты не поедешь, – лукаво намекнула она.

Взгляд герцога с лёгкой скуки сменился на заметную суровость. Он посмотрел в потолок и промолчал.

– Мой дорогой Ушант, – сказала герцогиня, которая всё ещё называла его титулом, который он носил до смерти отца, – неужели ты не видишь, что будущее бедной Джин Хоупли в твоих руках. Это серьёзно – внушить такое глубокое чувство…

Лицо герцога, и без того не отличавшееся выразительностью, стало совершенно каменным, но его мать продолжала:

– Я только боюсь, что это оставит у тебя неизгладимое раскаяние…

– Я ни за что не женюсь на той, кто будет охотиться за мной из-за моего титула, – резко отрезал герцог.

Мать укоризненно приподняла свои аккуратные тёмные брови.

– Из-за твоего титула? Но, мой дорогой Ушант, уж Джин Хоупли…

– Джин Хоупли такая же, как и все остальные. Мне надоело, что за мной охотятся, как за диким зверем, – воскликнул герцог, который выглядел на редкость ручным.

Герцогиня глубоко вздохнула.

– Ушант!

– Что такое?

– Ты не… Это невозможно… вступил в опрометчивую связь? Ты ничего от меня не скрываешь?

Улыбки герцога были почти так же редки, как и у герцогини, но его мышцы всё же предприняли попытку в этом направлении.

– Я никогда не вступлю в связь, пока не встречу девушку, которая понятия не имеет, что такое герцог!

– Ну, мой дорогой, я даже не представляю, где можно найти существо, столь невежественное в основах величия Англии, – внушительно произнесла герцогиня.

– Тогда я не женюсь.

– Ушант!

– Простите, мама.

Она подняла на него свои проницательные глаза.

– Ты помнишь, что за крышу в Тинтагеле ещё не заплатили?

– Да.

– А благодаря приданому дорогой Джин это было бы так просто. Хоупли готовы на всё…

Герцог перебил её:

– Почему бы вам не женить меня на еврейке? Некоторые из этих дельцов в Сити могли бы купить Хоупли и даже не заметить этого.

Герцогиня выпрямилась. Её губы задрожали, но она не произнесла ни слова. Сын выскочил из комнаты и уже в дверях, обернувшись, сказал:

– Я поеду в Тинтагель в пятницу вечером, чтобы просмотреть бумаги с Блэром.

Его мать могла лишь опустить голову, его упрямство начинало её пугать.

В пятницу герцог сел в поезд с чувством облегчения. Его глубокое и неизменное осознание своего высокого положения сочеталось со скрытным желанием анонимности. Если бы он мог заменить себя в мире высшего света и политики механической куклой, подобием герцога Тинтагельского, а сам при этом незаметно занимался бы своими личными делами, он был бы куда счастливее. Он, как и его мать, был твёрдо убеждён, что величие Англии во многом заждется на её герцогах. Герцоги Тинтагельские всегда обладали обострённым чувством общественного долга, и молодой герцог был полон решимости не отступать от их стандарта. Но его истинные вкусы лежали в сфере малых дел, в мелочах уединённой и неторопливой жизни. Когда он был маленьким мальчиком, его тайным желанием было стать часовщиком – или, скорее (поскольку их изготовление могло быть слишком тонким делом), человеком, который продаёт часы и сидит среди них в своей небольшой лавке, наблюдая за ними, леча их недуги, измеряя им температуру, щупая пульс, слушая их бой, смазывая их, настраивая и регулируя. Тогдашний лорд Ушант никогда не признавался в этом желании своим родителям – даже носив детские платьица, он понимал, что будущему герцогу не пристало надеяться на содержание часового магазина. Но часто, бродя по огромным салонам и бесконечным галереям Лонглендса и Тинтагеля, он говорил себе с замиранием сердца: «Однажды я сам буду заводить все эти часы каждое воскресное утро, до завтрака». Позже он осознал, что был бы совершенно счастлив в роли сельского сквайра, разрешая деревенские споры, улаживая разногласия между викарием и учителем, разбирая рыболовные снасти, чиня сломанную мебель, леча собак, приводя в порядок свою коллекцию марок. Вместо этого судьба уготовила ему место в центре самой блестящей светской сцены мира. Несомненно, его мать ему очень помогала. Ей одинаково нравились и тяжёлая работа, и пышные церемонии, которые обычно сопровождают жизнь добросовестных герцогов, – а бедный молодой герцог был неисправимо добросовестным. Но его совесть не могла заставить принять брак, организованный его матерью. Эту часть своей жизни он намеревался устроить сам. Его отъезд в Тинтагель был косвенным ответом на вызов герцогини. Она велела ему ехать в Шотландию, а он вместо этого отправился в Корнуолл. Сам факт того, что он сидел в поезде, который мчался на запад, был декларацией независимости. Больше всего на свете герцог хотел быть свободным, решать за себя сам, и, хотя он якобы ехал в Тинтагель по делам поместья, его настоящая цель заключалась в том, чтобы в одиночестве обдумать своё будущее.

О, если бы он только мог остаться холостым! Не то чтобы он был лишён чувств, свойственных молодым людям, но тот тип брака, которого от него ожидали, не принимал во внимание такие чувства. «Я не позволю себя затравить – ни за что!» – прошептал герцог, пока поезд мчался на запад. Он представлял себя задыхающейся дичью, преследуемой неумолимой сворой потенциальных герцогинь.

Неужели нет спасения? Есть. Он целиком посвятит свою общественную жизнь служению своей стране, но в частной будет поступать, как ему вздумается. Легко произносить такие смелые слова, когда никто не слышит, – под пристальным взглядом маленьких, жёстких глаз матери его решимость имела обыкновение таять. Неужели это правда, что, если он не предложит руку Джин Хоупли, мир обвинит его в том, что он играл с её чувствами? Если так, то чем скорее он женится на ком-то другом, тем лучше. Главная трудность заключалась в том, что он ещё не встретил никого, на ком действительно хотел бы жениться. Что ж, он даст себе, по крайней мере, три дня на то, чтобы всё обдумать, находясь вне поля зрения герцогини…

Солёный туман то и дело наползал на побережье, когда герцог на следующий день после полудня шёл по утёсам к руинам древнего Тинтагеля. С самого утра он работал с мистером Блэром, управляющим, углубляясь в трудоёмкий вопрос о сокращении счетов за крышу нового замка и рассматривая другие проблемы, связанные с управлением его обширным имением. После этого вместе с мистером Блэром и экономкой он осмотрел каждую комнату в замке, тщательно изучая полы и потолки и следя за тем, чтобы мистер Блэр записывал, какие ремонтные работы необходимо произвести. Однако он решительно проходил мимо бесчисленных часов, больших и малых, громких и тихих, которые настойчиво взывали к нему со столов, каминных полок и шкафов, требуя внимания.

– У вас есть хороший мастер по часам? – лишь поинтересовался он с деланым равнодушием, и экономка ответила:

– О да, ваша светлость, мистер Трелли из Уэйдбриджа приезжает раз в неделю, тот самый, которого всегда нанимал ещё покойный его светлость.

Он прошёл дальше с отчётливым чувством разочарования – ибо, вероятно, человек такого склада не вынес бы, если бы кто-то другой заводил его часы. Это было чувство, которое герцог прекрасно понимал.

Наконец, утомлённый трудами, столь же чуждыми его истинным вкусам, как и само это огромное здание, он поздно и наспех перекусил хлебом с сыром, к отчаянию экономки, которая ещё до рассвета отправила конюха обыскать Уэйдбридж в поисках деликатесов. После обеда герцог был предоставлен самому себе и, окончив свою скудную трапезу, отправился на прогулку. Тягостный вопрос о женитьбе по-прежнему занимал главное место в его мыслях, ибо после осмотра замка он сильнее, чем когда-либо, ощутил невозможность избежать своих герцогских обязанностей. Но как убедить простосердечную девушку, которую он искал, разделить бремя этих огромных владений? Было маловероятно, что молодая женщина, недостаточно знакомая с мирскими благами, чтобы жаждать его титула, заинтересуется его обязанностями. Почему бы не остаться холостым, как он и грозился, и не передать титул и роскошь пожилому священнику, который был его предполагаемым наследником? Но нет – это стало бы ещё большим пренебрежением долгом. Он должен жениться, завести детей, исполнить отведённую ему великую роль.

Проходя вдоль побережья к руинам Тинтагеля, он стряхнул своё минутное малодушие. Западный ветер нагонял с моря огромные полосы тумана, и время от времени сквозь них показывалась масса расплавленного серебра, тяжело колышущаяся, словно измученная далёким штормом. Герцог подумал о духоте Лондона, и кровь в его жилах потекла менее размеренно.

Да, он женится – но сам выберет себе жену и выберет её подальше от светской жизни, в каком-нибудь тихом уголке английской провинции. Но тут таилась ещё одна сложность. Однажды, ещё до смерти отца, он приметил девушку, идеально подходящую под его замысел: дочь вдовы морского офицера, выросшая в отдалённой норфолкской деревушке. Герцог нашёл друга, чтобы тот его представил, нанёс визит, охотно побеседовал с вдовой о приходских делах, показал ей, что не так с её часами, и даже умудрился остаться наедине с юной леди. Но юная леди могла произнести только «да» и «нет», и даже эти односложные слова были настолько неуместны, что, оказавшись с ней тет-а-тет, он тоже онемел.

Он не вернулся, и юная леди вышла замуж за приходского священника. Это воспоминание теперь его мучило. Возможно, стоило проявить терпение, дать ей время… но нет, он вспомнил её пустое, растерянное лицо и подумал, каким удручающим зрелищем оно было бы каждое утро за чайником.

Он искал простоты, но боялся скуки. Смутно осознавая, что и сам скучен, он жаждал стимула более острого ума, однако он боялся скучной жены меньше, чем умной, ибо как тогда сохранить своё превосходство? Он вспомнил, как неловко ему было среди тех шумных, болтливых молодых женщин, которых его кузен Сидаун показал ему в Раннимиде. Они были очень красивы, каждая по-своему, а герцог не был равнодушен к красоте. Одна, светловолосая, особенно его привлекла. Она была менее шумной, чем остальные, и на неё было бы приятно смотреть за завтраком – и она держала голову так, как нужно, чтобы продемонстрировать тинтагельские драгоценности. Но жениться на американке… Это было немыслимо.

К тому же, допустим, ей захочется окружить себя всеми этими крикливыми людьми, и, допустим, ему придётся приглашать её мать – он не был уверен, какая из двух пожилых дам с крашеными чёлками была её матерью, – в Лонглендс или Тинтагель всякий раз, когда родится ребёнок? От этого мимолётного взгляда в чужой мир упорядоченное воображение герцога содрогнулось. Он хотел английскую невесту из древнего рода, наивную, как пастушка, – и где-то на Британских островах такая непременно его ждёт…