Когда сёстры Сент-Джордж, следуя со свечами в руках за ночной процессией, направлявшейся в спальни и возглавляемой леди Брайтлингси, добрались до двери своей комнаты, они с трудом поверили, что высокие часы, так громко тикавшие в углу, не отстают на час-другой.

– Да неужели всего половина одиннадцатого? – воскликнула Вирджиния.

Кончита, вошедшая за ними, со смехом рухнула на диван.

– Вот, о чём я всегда думаю, когда приезжаю из города. Но это не часы в Оллфрайерсе отстают, за ними следит мой свёкор. Дело в самом месте. – Она вздохнула. – В Лондоне ночь только начинается. И самое худшее, что когда я здесь, я к десяти часам уже смертельно хочу спать, как будто не ложилась до рассвета.

– Полагаю, это из-за того, что приходится изо всех сил вести беседу, – не удержалась Нэн.

– И это, и жуткая уверенность, что если кто-то всё-таки заговорит, то не скажет ничего, что ты не слышала уже миллион раз. Бедняжка мисс Марч! Как она старалась, но всё бесполезно… Мой свёкор никогда не может придумать, что ей сказать. Ну, Джинни, что ты думаешь о Сидауне?

Вирджиния покраснела – вопрос был слишком уж прямым.

– Ну, я подумала, что он тоже выглядит довольно грустным, как и все остальные.

– Да, он грустит, бедняга Сиди. Дело в том – и это не секрет, – что он запутался в отношениях с одной хищной дамой, которая не может себе позволить его отпустить, – и я подозреваю, он так устал от этого, что если бы появилась какая-нибудь милая девушка и протянула ему руку…

Вирджиния, распуская свои светлые волосы перед зеркалом, презрительно отбросила их за спину.

– В Америке девушкам не приходится самим протягивать руку.

– О, я имею в виду, просто будь добрее, прояви к нему немного сочувствия. Его нелегко развлечь, но я заметила, как он пару раз смеялся над тем, что говорила Нэн.

Нэн в удивлении приподнялась.

– Я? Джинни утверждает, что я всегда говорю что-то не то.

– Ну, знаешь, здесь, в Англии это довольно ценится. Они так устали от идеально воспитанных американцев, которые боятся произнести хоть одно лишнее слово.

Вирджиния усмехнулась с лёгким раздражением.

– Тебе лучше протянуть руку, Нэн, если хочешь стать невесткой Кончиты.

– О, ужас! Мне нравится просто болтать с людьми, которых я не боюсь, – вроде того молодого человека, с которым мы недавно познакомились в Лондоне, он сказал, что он твой друг. Он ведь живёт где-то поблизости, не так ли?

– О, Гай Творт. Ещё бы! Один из самых очаровательных «неудачных женихов» в Англии.

– Что это значит – «неудачный жених»?

– Молодой человек, от которого все женщины без ума, но который слишком беден, чтобы жениться. В общем, единственный тип, который остался для замужних дам, – так что, пожалуйста, руки прочь, дорогая. Не то чтобы я сама засматривалась на Гая, – добавила Кончита со своей ленивой усмешкой. – Дик сам по себе достаточно неудачный жених для меня. Я ищу друга со стабильным доходом, который не знает, как потратить свои деньги.

– Кончита! – воскликнула Вирджиния, покраснев от негодования. Леди Ричард поднялась с дивана.

– Простите! Я забыла, что вы, маленькие пуританки, ещё не освоились. Спокойной ночи, дорогие. Завтрак ровно в девять, и не забудьте семейные молитвы. – Она остановилась на пороге, чтобы полушёпотом добавить: – И ещё не забудьте, что послезавтра мы поедем навестить его – того самого «неудачного жениха», разумеется. И даже если он вам неинтересен, вы увидите самое прекрасное место во всей Англии.

– Что ж, это была чистая правда, что Кончита говорила насчёт молчания, – заметила Вирджиния, когда сёстры остались одни. – Ты можешь вспомнить что-то кошмарнее этого ужина? Я не могла ни слова вымолвить. У меня язык прилип к нёбу.

– Я не особенно расстроилась, потому что это дало мне возможность всё рассмотреть, – возразила Нэн.

– На что там смотреть? Всё, что я увидела, – это большой зал с трещинами на потолке и облупившейся штукатуркой на стенах. А после ужина, когда эти огромные костлявые девицы показывали нам альбомы с видами Рейна, мне хотелось закричать от скуки. Удивительно, что они ещё и волшебный фонарь не достали!

Нэн замолчала. Она знала, что кругозор Вирджинии ограничивается людьми, их одеждой и экипажами, в которых они ездили. Её собственная вселенная была так переполнена чудесными видами и звуками, что, несмотря на осознание превосходства Вирджинии – её красоты, непринуждённости, уверенности в себе, – Нэн иногда испытывала к ней неловкую жалость. Как, должно быть, холодно и одиноко, думала она, в таком пустом, бесцветном мире, как у её сестры!

– Но дом ужасно величественный, ты не находишь? Мне нравится представлять себе всех этих людей с портретов, в их великолепных исторических нарядах, прогуливающихся по просторным залам. А ты не веришь, что они иногда спускаются по ночам?

– Ох, замолчи, Нэн. Ты уже слишком взрослая для детских глупостей… Не забудь посмотреть под кровать, прежде чем задуть свечу… – Голова Вирджинии уже лежала на подушке, её волосы рассыпались по ней светлыми волнами. – Иди же спать, Нэн. Эта скрипучая мебель меня ужасно раздражает. Как нелепо, что нет газового света! Надо было попросить горничную не ложиться до нашего прихода. – Она немного помолчала, а затем продолжила: – Мне жаль лорда Сидауна. Он так боится своего отца, а лорд Брайтлингси, на мой взгляд, очень добрый, правда. Ты видела, как я его рассмешила?

– Я заметила, что они оба не могли оторвать от тебя глаз.

– О, ну, если им больше не на кого смотреть, кроме тех девиц, я не удивляюсь, – самодовольно пробормотала Вирджиния, её веки опускались над сонными глазами. Нэн не спала. Новые сцены и лица ещё долго отзывались в ней, но впечатление от новых мест обычно ощущалось раньше, чем от незнакомых людей. Её душа медленно и робко открывалась навстречу себе подобным, но воображение устремлялось к красотам видимого мира – и увядающее величие Оллфрайерса её странным образом трогало.

Величие не пугало её и не делало самоуверенной, как Вирджинию, ей никогда не казалось, что она противопоставлена чему-то более великому, чем она сама, – она лишь мягко сливалась с этим. Она лежала без сна, вспоминая рассказ мисс Тествэлли об истории старинного аббатства, которое Генрих VIII пожаловал предку лорда Брайтлингси, и о трагических перипетиях, последовавших за его осквернением. Долго она прислушивалась к таинственным звукам, которые могут издавать старые дома по ночам, к неопределимым скрипам, шорохам и вздохам, которые напугали бы Вирджинию, если бы та не уснула, – они звучали для Нэн как долгий шёпот прошлого, накатывающий на берега дремлющего мира.

В роскошной спальне, расположенной в другом конце дома, хозяин Оллфрайерса в халате и тапочках вышел из своей гардеробной. На его губах играла благостная улыбка, редко наблюдаемая его женой в этот час.

– Что ж, эти две молодые леди подарили нам неожиданно оживлённый вечер, а, дорогая? Удивительно умна эта старшая, красавица, я имею в виду. Завтра утром я покажу ей картины. Кстати, передайте викарию, что я не смогу прийти на собрание прихожан в одиннадцать, пусть перенесёт его на следующую неделю… Что ему сказать? Ну, э-э… неотложные дела… А младшая, на вид сущий ребёнок, тоже нашлась что сказать. Она, кажется, знает всю историю этого места. Ну почему наши дочери не умеют так разговаривать?

– Вы никогда не поощряли их болтовню, – сказала леди Брайтлингси, устало пристраивая голову на столь желанной подушке; её супруг лишь что-то буркнул ей в ответ. Как будто разговоры – непременно болтовня! Однако именно так лорд Брайтлингси всегда воспринимал их, когда они исходили из уст членов его семьи. Как же мало его всегда понимали самые близкие люди, подумал он – и, когда он укладывался спать на своей половине огромной кровати, последним его осознанным действием было пробормотать:

– Хоббема[32] – большая чёрная картина в красной гостиной, между лакированными шкафами, а портрет леди Джейн Грей, о котором они спрашивали, должно быть, тот, что в восьмиугольной комнате, над камином. – Лорд Брайтлингси был полон решимости прослыть знатоком в глазах юных леди, ради которых он перенёс собрание прихожан.

Терраса Хонерслава никогда не выглядела прекраснее, чем в следующее воскресенье днём. Гостей из Оллфрайерса – леди Ричард Марабл, её шурина лорда Сидауна и двух молодых леди из Америки – провели по дому сэр Хелмсли и его сын. А затем, после прогулки вдоль тенистых берегов реки Лав, журчавшей в небольшой лощине далеко внизу, они вернулись через сады к часовне, увитой плющом, у ворот парка. В садах они видели лавандовые бордюры, сотни футов розового кирпича, увешанного персиками и нектаринами, старое инжирное дерево в тенистом уголке, усыпанное фиолетовыми плодами, а в часовне, с её изящной ажурной лепниной на потолке и тёмными дубовыми скамьями, долго рассматривали надгробия, изображавшие коленопреклонённых и лежащих Твортов. Твортов в кирасах и воротниках-жабо, меховых мантиях, пышных париках, рядом с ними были их дамы в жёстких фижмах по бокам, а младенцы Творты покоились сверху в маленьких мраморных кроватках.

Теперь, возвращаясь к дому, они смотрели с террасы на мягкие просторы окрестностей, залитые послеполуденным светом.

После обветшалого величия Оллфрайерса всё в Хонерславе казалось Нэн Сент-Джордж тёплым, ухоженным и изысканно-уютным.

Камни домов, кирпичи стен, даже плиты террасы были так наполнены пойманным солнечным светом, что даже в самые тёмные дни должны были сохранять внутреннее сияние. Нэн, хотя и слишком несведущая, чтобы различить тонкости всей этой красоты, внезапно почувствовала себя легко и непринуждённо в этом мягком, умиротворяющем месте, как будто некая нить судьбы связывала её с ним. Гай Творт, к её некоторому удивлению, держался рядом с ней на протяжении всей прогулки и во время посещения часовни. Он мало говорил, но с ним Нэн сразу же почувствовала себя непринуждённо. В его ответах на её вопросы она уловила скрытую любовь к каждому дереву и камню этого прекрасного старинного имения – чувство, новое для неё, привыкшей жить в домах без прошлого, но необычайно знакомое её воображению.

– Почему «Хонерслав»? – спросила Нэн, когда они медленно прогуливались по террасе. – Я знаю, здесь река Лав, но почему?

– Никто толком не знает.

– Это напоминает мне тот портрет кавалера, что вы мне показывали, с длинными локонами, шляпой с перьями и кружевным воротником – он поднимает меч, готовый умереть за короля!

Гай улыбнулся.

– У нас в роду были круглоголовые[33]. Но я всегда думал так же. Знаете стихотворение Лавлейса?

Нэн покачала головой, её карие глаза сияли нетерпением.

– Он покидал свою возлюбленную, чтобы отправиться на войну, и в конце он говорит: «Не полюбил бы я тебя, не чти я честь превыше».

Они дошли до дальнего конца террасы, и только тогда Нэн заметила, что остальные, ведомые сэром Хелмсли, проходят в холл через стеклянные двери. Нэн повернулась, чтобы последовать за ними, но её спутник положил руку ей на предплечье.

– Останьтесь, – тихо сказал он.

Она, не отвечая, присела на край балюстрады и подняла взгляд на длинный фасад медового цвета с большим резным гербом над дверью и спокойные линии карнизов и оконных рам.

– Я хотел, чтобы вы увидели его в таком свете. Это волшебный час, – объяснил он. Она перевела взгляд с дома на него.

– Теперь я понимаю, почему Кончита говорит, что это самое красивое место в Англии.

Он улыбнулся.

– Не знаю. Не знаю. Полагаю, если бы человек был женат на женщине, которую он обожает, то вскоре он вышел бы за пределы её красоты. То же самое я чувствую и по отношению к Хонерславу. Это у меня в крови.

– Ах, так вы понимаете! – воскликнула она.

– Понимаю?

Нэн слегка покраснела, слова вырвались сами собой.

– Я имею в виду это «запределье» вещей. Я знаю, что такого слова нет.

– Но есть такое чувство. Когда двое достигают его вместе… ну, они, можно сказать, «за пределами». – Он запнулся. – Теперь вы понимаете, почему я хотел, чтобы вы приехали в Хонерслав, – сказал он странным, изменившимся голосом. Она всё ещё задумчиво смотрела на него.

– Вы знали, что я пойму.

– О, всё! – Она вздохнула с наслаждением, но тут же добавила: – Нет. Есть кое-что, чего я не понимаю. Как вы можете уезжать и оставлять это всё на такой долгий срок?

Он нервно рассмеялся.

– Вы не знаете Англию. Это часть нашего чувства «запределья». Я бы сделал гораздо больше ради этих старых камней.

Нэн опустила глаза на истёртые плиты террасы.

– Понимаю. Это было глупо с моей стороны.

Без всякой причины внезапный румянец снова прихлынул к её щекам, и молодой человек тоже покраснел.

– Красивый вид, – прошептала она, вдруг почувствовав себя неловко.

– Зависит от того, кто смотрит, – сказал он.

Она соскочила с балюстрады и, отвернувшись, погрузилась в созерцание мерцающих далей. Гай Творт больше ничего не сказал, и долгое время они стояли рядом молча, видя друг друга в каждой черте пейзажа. Сэр Хелмсли, предварительно разразившись гневной тирадой по поводу иностранных пришельцев, после их прибытия расплылся в улыбке. Гай привык к таким внезапным переменам в отцовском настроении и знал, что их способна вызвать женская красота. Его отец никогда не мог устоять перед очарованием длинных ресниц и ярких губ, и никто лучше Вирджинии Сент-Джордж не знал, как использовать подобные чары.

– Эта рыжая ведьма из Бразилии не промах, – пробормотал сэр Хелмсли вечером, покуривая сигару после ужина. – Я не удивлён, что она там, в Оллфрайерсе, всех расшевелила. Чёрт возьми, я бы сказал, мистер Ричард Марабл нашёл себе жену под стать… Но твоя Сент-Джордж – богиня… patuit dea[34] – думаю, такие мне больше по душе… божественно скучные… они просто тихо несут свою красоту, как жрицы в Панафинейской процессии[35]…

Он откинулся в кресле и пристально посмотрел на своего сына, который сидел, склонив голову, рисуя затейливые арабески на столе из красного дерева.

– Гай, мой мальчик, такие экземпляры дороги в приобретении, как Венера Милосская, и их так же трудно вписать в домашнюю жизнь.

Гай Творт поднял голову, рассеянно улыбнувшись.

– Полагаю, Сидаун именно об этом и думает, сэр.

– Сидаун?

– Ну, я думаю, ваши классические сравнения относятся к старшей мисс Сент-Джордж, не так ли?

Отец и сын продолжали смотреть друг на друга: отец – в недоумении, сын – с лёгким скрытым весельем.

– Что? Разве не старшая? – воскликнул сэр Хелмсли.

Гай покачал головой, и отец со стоном откинулся назад.

– Боже правый, мой мальчик! Я думал, я тебя понял. Совершенная красота… и у этой девушки она есть.

– Полагаю, да, сэр.

– Полагаешь?

Гай поднял голову и прочистил горло.

– Видите ли, сэр, так получилось, что это младшая.

– Младшая? Я её даже не заметил. Я думал, ты избавляешь меня от неё, чтобы я мог уделить больше внимания красоткам.

– Возможно, в каком-то смысле так и было, – сказал Гай. – Хотя, думаю, вам было бы почти так же интересно поговорить с ней, как и любоваться богиней.

– Хм. О чём вы говорили?

– Ну, она замерла перед картиной Россетти в кабинете и тут же начала цитировать «Блаженную деву».

– Это дитя? Значит, «Чувственная школа»[36] добралась и до глуши! Ну, я не уверен, что это лучшее блюдо для семейного завтрака.

– Думаю, она случайно на это наткнулась. Оказывается, у неё замечательная гувернантка, кузина Россетти.

– Ах да. Одна из потомков старого Теставальи, полагаю. Какое странное стечение обстоятельств – обречь итальянскую патриотку на воспитание маленькой мисс Джонатан!

– Мне кажется, это, скорее, счастливая случайность – у неё появился человек, с которым она могла бы поговорить о поэзии.

– Что ж, предположим, ты предоставишь это её гувернантке. А? Слушай, Гай, ты же не хочешь сказать?..

Его сын замялся.

– Мне нечего добавить к тому, что я сказал вам на днях, сэр. Моя работа в Южной Америке на первом месте, и бог знает, что с ней будет, когда я вернусь. Ей всего восемнадцать, а я видел её лишь дважды…

– Ну, я рад, что ты это помнишь, – вставил отец. – В твоём возрасте я бы ни за что не удержал этого в памяти.

– О, я хорошо всё обдумал, уверяю вас, – ответил Гай всё с той же спокойной улыбкой.

Сэр Хелмсли поднялся с кресла.

Они вместе вышли в сумерки и прохаживались взад-вперёд, как обычно, в тишине. Гай Творт понимал, что разум сэра Хелмсли, как и его собственный, был переполнен настойчивыми, странными мыслями, которые рвались наружу. А времени, чтобы их высказать, оставалось так мало! Для молодого человека шаги отца и его собственные звучали так же таинственно, как поступь грядущих лет. Спустя некоторое время они сделали одну из своих обычных пауз и встали, облокотившись на балюстраду над темнеющим пейзажем.

– Эх, ну… о чём ты думаешь? – резко спросил сэр Хелмсли в своей привычной манере внезапных и колких расспросов.

Гай задумался.

– Я подумал, как всё здесь мне уже кажется странным и далёким. Я вижу всё так же ясно, как во сне.

Сэр Хелмсли нервно рассмеялся.

– Хм. А я думал, что самое странное во всём этом – услышать здравые рассуждения о молодой женщине под крышей Хонерслава.

Он сжал руку сына, затем резко отвернулся, и они возобновили прогулку в тишине, ибо, по правде говоря, больше сказать было нечего.