Сёстры Сент-Джордж никогда не видели ничего грандиознее дома в Оллфрайерсе – кроме общественных зданий, и, когда они подъезжали к нему по длинной аллее, впервые увидев самое триумфальное воплощение палладианской мечты Иниго Джонса[30], Вирджиния, слегка поёжившись, сказала:

– Боже мой, похоже на тюрьму.

– О нет, это дворец, – поправила сестру Нэн.

Вирджиния нетерпеливо рассмеялась.

– Интересно, где ты видела дворцы?

– Да сотни раз во сне!

– Нельзя рассказывать свои сны. Мисс Тествэлли говорит, что ничто так не надоедает людям, как рассказы о чужих снах.

Нэн ничего не сказала, но в ней словно с лязгом захлопнулись железные ворота – те самые, которые так часто закрывали чьи-то небрежные руки. Да разве такими снами можно наскучить!

– Ох, – сказала Вирджиния, – я никогда не видела ничего столь колоссального! Как думаешь, они занимают его целиком? Кажется, мы одеты и вполовину не так нарядно. Я говорила маме, что нам нужно что-то получше для дневного приема, чем эти сиреневые платья из органди.

Нэн мельком взглянула на безупречный изгиб сестринской щеки.

– Сиреневый – это единственный цвет, который меня просто убивает. Но никто, увидев тебя, даже не заметит, что на тебе надето.

– Ну ты и глупышка, замолчи… Смотри, там Кончита с пуделем! – воскликнула Вирджиния, пытаясь успокоить сестру. На краю аллеи стояла их подруга в слегка помятом, но живописном платье из жёлтого муслина и развевающейся садовой шляпе, и одного взгляда на её улыбающуюся, машущую фигурку было достаточно, чтобы девушки почувствовали себя желанными гостьями. Они выпрыгнули из брогама[31], который поехал дальше с горничной и багажом, и тут же все трое обнялись.

– О, девочки, девочки – я просто изнывала по вам! Не могу поверить, что вы и правда здесь! – воскликнула леди Ричард, и её густой креольский голос дрогнул от волнения.

– Кончита! Ты правда рада?

Вирджиния отстранилась и встревоженно посмотрела на неё.

– Ты прекраснее, чем когда-либо, но выглядишь ужасно усталой. Разве она не выглядит усталой, Нэн?

– Не говорите. Я выгляжу кошмарно с тех пор, как родился ребёнок. Но малыш чудесный, и говорят, что я скоро приду в себя. Джинни, милая, ты не представляешь, как я соскучилась по вам обеим! Малютка Нэн, дай-ка я на тебя посмотрю. Какие огромные у тебя стали глаза… Джинни, нам с тобой надо быть осторожнее, иначе этот ребёнок совсем нас затмит…

Втроём, взяв друг друга под руки, они неторопливо шли по подъездной аллее, пудель резвился впереди. Когда они приблизились к большим воротам, Кончита остановила их. – Посмотрите, девочки! Какой величественный дом, правда?

– Да, но я уже совсем не боюсь, – рассмеялась Нэн, сжимая её руку.

– А ты боялась? Чего ты боялась?

– Вирджиния сказала, что ты будешь важной, как этот дом. Она не верила, что ты действительно будешь рада нас видеть. Мы до смерти боялись приезжать.

– Нэн, ты маленькая глупышка!

– Ну ты же сама так сказала, Джинни. Ты сказала, что она будет совершенно поглощена своими лордами и леди.

Кончита издала сухой смешок.

– Что ж, увидишь, – сказала она.

Нэн замерла, любуясь благородным фасадом огромного дома.

– Да, он великолепен. Я так рада, что не боюсь его, – пробормотала она, следуя за двумя другими девушками по ступенькам между громадными вазами и колоннами дверного проёма.

Гостьи почувствовали облегчение – хотя и некоторое удивление, что их никто не встретил, когда вошли в большой купольный зал, увешанный высокими семейными портретами и изъеденными молью охотничьими трофеями. Кончита, заметив их колебание, сказала:

– Пойдёмте в вашу комнату – никого из родственников вы не увидите до самого ужина.

Они поднялись за ней по лестнице и прошли по череде длинных коридоров, радуясь тому, что страшная встреча отложена.

Мисс Джеки Марч, с которой их познакомила мисс Тествэлли, уверяла их, что леди Брайтлингси – милейшая и добрейшая женщина, но Кончита, судя по всему, придерживалась иного мнения, и сёстры жаждали узнать больше о её знатных родственниках, прежде чем столкнуться с ними за ужином.

В отведённой сёстрам комнате с тяжёлыми тёмными балдахинами над кроватями и потёртыми ситцевыми креслами горничная уже раскладывала их вечерние туалеты. Нэн хотела взять мисс Тествэлли в Оллфрайерс и разразилась детским плачем, когда ей объяснили, что девушки, которые уже «вышли в свет», не ездят в гости со своими гувернантками. Прислуга была новшеством в доме Сент-Джорджей, и, когда с помощью мисс Джеки Марч Лора Тествэлли нашла идеальную горничную и представила её семье, миссис Сент-Джордж испугалась даже больше, чем её дочери. Но мисс Тествэлли рассмеялась.

– А ведь вы когда-то боялись и меня, – сказала она Вирджинии. – Вы с Нэн должны привыкнуть, что вас будут обслуживать, а вашу одежду содержать в порядке. И не давайте горничной понять, что вы к этому не привыкли. Ведите себя так, будто никогда не расчёсывали себе волосы и не рылись в ящиках в поисках чулок. Постарайтесь почувствовать, что вы ничуть не хуже всех этих людей, с которыми вам предстоит общаться, – велела бесстрашная гувернантка.

– Думаю, мы ничуть не хуже других, – горделиво ответила Вирджиния. – Но они ведут себя совсем иначе, чем мы, и мы ещё не привыкли к ним.

– Ну что ж, ведите себя по-своему, как вы это называете, – это позабавит их гораздо больше, чем если вы будете пытаться им подражать.

Обсудив с горничной и Кончитой выбор вечерних платьев, они пошли за подругой по коридору в её спальню. Было слишком поздно беспокоить малыша, который находился в детской спальне в другом крыле, и, осмотрев всё, что было в большой, немного обветшалой комнате Кончиты, сёстры с удовольствием расположились на широком диване с просевшими пружинами. Ужин в Оллфрайерсе был только в восемь, и у них оставался ещё час до гонга, возвещающего о переодевании.

– Расскажи нам обо всём, дорогая Кончита, – велела Вирджиния.

– Знаете, это будет обычный семейный вечер. У них не так много гостей, потому что им приходится выжимать из себя все соки, чтобы содержать это имение, и на развлечения почти ничего не остаётся. Они ужасно гордятся им – они и представить себе не могут, что можно жить иначе. По крайней мере, мой свёкор – точно. Он считает, что Бог создал Оллфрайерс специально для него, а также Френшоу – их другое поместье, в Эссексе; но он не понимает, почему Бог дал ему так мало денег на всё это. Он так занят подобными мыслями, что почти не замечает никого вокруг. Не обращайте внимания. Моя свекровь достаточно добродушна, только ей бывает сложно придумать, что сказать людям, к которым не привыкла. Дик немногословен, когда он здесь, а бывает он редко – всё скачки, рыбалка и охота. Кажется, сейчас он в Ньюмаркете, но он редко сообщает мне о своих перемещениях.

Её аквамариновые глаза потемнели, когда она произнесла имя мужа.

– А твои золовки здесь? – спросила Вирджиния.

Кончита улыбнулась.

– О да, бедняжки – им больше некуда деться. Но они слишком застенчивы, чтобы заговорить, если моя свекровь молчит. Иногда они открывают рот, чтобы начать, но так и не доходят до первого предложения. Приготовьтесь к океану молчания и научитесь в нём плавать, как получится. Я пока не утонула, и вы не утонете. О, и Сидаун на этой неделе приедет. Думаю, он вам понравится, только он тоже мало говорит.

– А кто тогда вообще разговаривает? – вмешалась Нэн, её настроение упало, когда она представила себе картину вечера в Оллфрайерсе.

– Ну, я-то разговариваю, – призналась Кончита. – Даже слишком много, по словам моей свекрови. Но сегодня вечером вам придётся мне помочь. О, и ректор время от времени что-нибудь да скажет, и Джеки Марч тоже. Кстати, она только что приехала. Вы её знаете, не так ли?

– Ту маленькую мисс Марч с забавными кудряшками, к которой нас водила мисс Тествэлли?

– Да. Знаете, она американка, но прожила в Англии много-много лет. Я расскажу вам одну забавную историю – только вы должны поклясться, что не проболтаетесь. Она была безумно влюблена в лорда Брайтлингси – в моего свёкра. Ну разве не прелесть? – сказала Кончита со своим беззаботным смехом.

– Помилуй боже! Влюблена? Но ей, должно быть, шестьдесят! – возмущённо воскликнула Вирджиния.

– Что ж, – серьёзно сказала Нэн, – я могу себе представить влюблённость в шестьдесят лет.

– Ты можешь представить себе любое безумие, – возразила её сестра. – Но удастся ли тебе вообразить влюблённость в мисс Марч?

– О, ей не было шестидесяти, когда это случилось, – продолжила Кончита. – Это было давным-давно. Она говорит, что они на самом деле были помолвлены, и он бросил её после того, как было заказано свадебное платье, – и, кажется, он этого не отрицает. Но он, конечно, забыл о ней много лет назад, и со временем она стала близкой подругой леди Брайтлингси, часто сюда приезжает и дарит детям чудесные подарки. Не правда ли, забавно?

Вирджиния выпрямилась.

– Я считаю, она себя унижает. Это показывает, что у неё нет ни капли гордости. Мне жаль, что она американка.

Нэн сидела в своём углу, погружённая в раздумья.

– Я думаю, это просто показывает, что она любит его больше, чем свою гордость.

Две старшие девушки рассмеялись, и Нэн покраснела.

– Что ж, – сказала Вирджиния, – если бы мама это услышала, она бы тебя заперла.

Гонг к переодеванию прогремел по коридорам, и сёстры, вскочив, бросились обратно в свою комнату.

Маркиз Брайтлингси стоял, прислонившись фалдами своего фрака к монументальной каминной полке в Красной гостиной, и сурово поглядывал на часы. В свои шестьдесят он всё ещё сохранял великолепную фигуру, был мускулистым, хорошо сложённым, с покатым профилем и холодно-доброжелательным видом, – как на старинных родовых портретах аристократов в париках с косичкой и в кружевах, скреплённых орденом.

Лорд Брайтлингси был человеком справедливым, и, убедившись, что до восьми остаётся ещё пять минут, он смягчил взгляд, убрал часы в карман и начал деловито копаться в пустой скорлупе своего разума. Вселенная лорда представляла собой ярко освещённый круг, простирающийся от него самого в центре до точных границ его занятий и интересов. К ним относились его отношения с арендаторами и управляющим, его местные обязанности как лорда-лейтенанта графства и егермейстера, а также участие в мужских видах спорта, подобающих его рангу и возрасту. Лица, содействующие этим занятиям, были, естественно, на переднем плане, местное духовенство и чиновники – на среднем, в то время как его семья томилась в ненадёжном полумраке на периферии, а всё остальное было погружено во тьму. Леди Брайтлингси считала своим долгом выуживать из этой внешней тьмы и ненадолго вытаскивать на свет любого человека или обязательство, имеющее право завладеть вниманием её мужа, но они всегда скрывались в ночи, как только выполняли свою задачу.

Лорд Брайтлингси узнал от своего камердинера, что во второй половине дня прибыло несколько гостей, среди которых был и его собственный старший сын. Лорд Сидаун редко появлялся в Оллфрайерсе, кроме как во время охотничьего сезона, и первой мыслью отца было, что если тот приехал в столь неподходящее время, то, вероятно, чтобы просить денег.

Эта мысль была крайне неприятна, и лорд Брайтлингси жаждал избавиться от неё или, по крайней мере, поделиться ею с женой, более привычной к таким событиям. Он с нетерпением огляделся, но леди Брайтлингси не было ни в гостиной, ни в соседнем зале Ван Дейка. Окинув взглядом салон, лорд Брайтлингси подумал про себя: «Эти гобелены следовало бы снять и починить», – но и эта мысль была ему неприятна, так как ассоциировалась со множеством хлопот и расходов и потому явно принадлежала заботам его жены. Лорд Брайтлингси прекрасно осознавал огромную ценность гобеленов и знал, что, если бы он выставил их на продажу, за них развернулась бы борьба среди всех крупных лондонских дилеров – но он выгнал бы любого, кто осмелился бы предложить ему такую сделку.

«Я ещё не опустился до уровня Творта», – пробормотал он себе под нос, содрогаясь при мысли о кощунственном вывозе тициановского полотна из Хонерслава в аукционный зал.

– Где, чёрт возьми, твоя мать? – спросил он, когда в гостиную вошла ширококостная девушка в выцветшем вечернем платье.

– Мама, кажется, разговаривает с Сидауном – я видела, как он вошёл в её будуар, – ответила леди Гонория Марабл.

Лорд Брайтлингси бросил на дочь неодобрительный взгляд. («Выправили бы мы ей верхние зубы в детстве, она уже была бы замужем, – подумал он. – Но и это, опять же, забота леди Брайтлингси».)

– Странное время твоя мать выбрала для беседы в своём будуаре. Ужин будет на столе уже через минуту.

– О, я уверена, мама спустится раньше остальных. А Кончита всегда опаздывает, вы же знаете.

– Кончита знает, что я не стану есть суп холодным из-за неё. А кто эти остальные?

– Ничего особенного. Две американки, подруги Кончиты.

– Гм. И почему их пригласили, позволь узнать?

Гонория Марабл замялась. Все дочери боялись отца меньше, чем мать, потому что та иногда что-то помнила, а он – никогда.

Лорда Брайтлингси несло по жизни непрерывным потоком амнезии, тогда как забывчивость его жены прерывалась случайными рывками вперёд, словно её подбрасывал в дамском седле норовистый конь. Гонория боялась отца меньше всех и в отсутствие леди Брайтлингси чувствовала себя с ним почти непринуждённо.

– Кажется, мама велела Кончите их пригласить. Она говорит, что они очень богаты. По-моему, их отец служит в американской армии. К нему обращаются «полковник».

– Американская армия? Такой не существует. В Штатах «полковниками» называют дантистов.

Однако лицо лорда Брайтлингси смягчилось. «Сидаун…» – подумал он. Если в этом и была причина визита сына, это, конечно, меняет дело. И хоть лорд и не любил допускать подобные соображения в свой разум, он небрежно повторил:

– Ты говоришь, эти американки очень богаты?

– Мама вроде бы так слышала. Думаю, мисс Марч с ними знакома и сможет рассказать ей о них подробнее. Кстати, мисс Марч тоже здесь.

– Мисс Марч?

Покатый лоб лорда Брайтлингси наморщился от усилий вспомнить. Он повторил:

– Марч… Марч… Знакомая фамилия.

Леди Гонория улыбнулась.

– Ещё бы, папа!

– Но почему ты так считаешь? Ты хочешь сказать, что я её тоже знаю?

– Да. Мама велела мне обязательно вам напомнить.

– Напомнить о чём?

– Как же, о том, что вы её бросили и разбили ей сердце! Разве вы не помните? Папа, вам следует быть с ней особенно любезным, и уж точно не спрашивайте, бывала ли она когда-нибудь в Оллфрайерсе.

– Я – что? Ах да, конечно… Эти старые глупости! Надеюсь, я достаточно «любезен», как ты выражаешься, со всяким, кто приходит в мой дом, – отмахнулся лорд Брайтлингси, одёргивая лацканы своего фрака и величественно запрокидывая голову. В ту же секунду дверь в гостиную снова распахнулась, и в комнату вошли две девушки. Лорд Брайтлингси взглянул на них, стоя у камина, издал лёгкий возглас и вышел навстречу с протянутой рукой. Старшая, та, что повыше, подошла, чтобы пожать её.

– Вы лорд Брайтлингси, не так ли? Я мисс Сент-Джордж, а это моя сестра Анабель, – сказала молодая леди смело, но без фамильярности.

Лорд Брайтлингси устремил на неё взгляд, выражавший нескрываемую доброжелательность. Давно его глаза не отдыхали на чём-то столь свежем и прекрасном, и это ощущение показалось ему очень приятным. «Жаль, – подумал он, – что его старший сын не унаследовал его роста, к тому же у него веснушки и светлые ресницы. Чёрт возьми, будь я в возрасте Сидауна…»

Но прежде чем он успел ещё раз выразить своё одобрение, появилась другая гостья. На сей раз это была смутно знакомая ему дама: невысокая пожилая леди, одетая со слегка старомодной элегантностью. Дама приблизилась к нему, краснея под тонким слоем румян.

– О, лорд Брайтлингси…

И, взяв её дрожащую маленькую ручку, он повторил про себя: «Старая подруга моей жены, конечно, мисс Марч. Я отлично знаю эту фамилию… а что ещё, чёрт возьми, Гонория просила меня о ней помнить?»