В долгих летних сумерках отец и сын прогуливались по террасе старинного дома под названием Хонерслав, расположенного на краю Котсуолдса. Асимметричное здание – серебристо-серого цвета, если подъезжать к нему со стороны деревни по дороге, вьющейся под старыми буками, – как многие старые английские усадьбы, казалось, утопало в низине. С севера оно было прикрыто поросшими деревьями склонами, и из множества его окон были видны лишь собственные лужайки и деревья, но с другой стороны терраса открывала вид на бескрайние холмы и долины со сгрудившимися крышами деревень и парящими шпилями. Теперь, в сумерках, несмотря на то, что чистое и сияющее небо выгнулось куполом над головой, всё на земле было размытым, и шпили едва отличались от стволов деревьев, – впрочем, благодаря долгой привычке для двух мужчин, прогуливающихся перед домом, был отчётливо виден каждый изгиб ландшафта. Котсуолдские холмы были в крови Твортов, и они столько лет владели Хонерславом, что нынешний баронет, сэр Хелмсли Творт, был убеждён: лишь по случайности (или, скорее, из-за предательства – он всегда был склонен подозревать предательство) их право на это поместье не было упомянуто в «Книге Страшного суда»[27].

Его единственный сын Гай был не так в этом уверен, но, как говорил сэр Хелмсли, молодёжь ничего не уважает и ни во что не верит, и менее всего – в обоснованность традиций.

Гай, однако, верил в Хонерслав, в это прекрасное старинное поместье, которое стало первым и последним пунктом семейного кредо. Традиция, воплощённая в древних стенах и деревьях Хонерслава, казалась ему столь же бесценным качеством, что и сэру Хелмсли. Действительно, он иногда говорил себе, что если когда-нибудь унаследует титул баронета, то будет более надёжным и бдительным хранителем этого наследия, чем его отец, который, несмотря на любовь к родовому гнезду, всё же частенько его предавал.

«Я бы скорее застрелился, чем продал Тициана, – думал Гай в минуты горечи. – Что по сравнению с ним Гольбейн? Но ведь отец меня наверняка переживёт – так какая разница?» Когда они шли бок о бок тем летним вечером, стороннему наблюдателю было бы трудно определить, кому из них скорее уготовано долголетие: крепкому, энергичному мужчине, перешагнувшему уже полвека, слегка порозовевшему после ужина и бутылки бургундского, но вынужденному сдерживать свой быстрый шаг, чтобы подстроиться под более неторопливую походку сына, – или сыну, высокому и худощавому, полному сдержанной энергии умелого наездника и быстрого мыслителя.

– Вы совсем не соответствуете обстановке, сэр. Это оскорбление для Хонерслава – носиться по террасе так, как будто это платформа Юстонского вокзала и вы опаздываете на поезд.

Сэр Хелмсли втайне гордился своей энергичностью, и ничто не доставляло ему такого удовольствия, как дерзкие шутки сына по поводу его «юношеского пыла». Он замедлил шаг, отрывисто рассмеявшись.

– Я так понимаю, вы, молодые люди, ожидаете, что седобородые старики должны волочить свои подагрические ноги и опираться на посох, как в «Эдипе-царе» в «Комеди Франсез»?

– Ну, сэр, ваша борода ярко-рыжая, так что это, как мне кажется, будет не к месту.

Гай знал, что это тоже будет воспринято благосклонно, но через мгновение засомневался, не перегнул ли палку. Его отец резко остановился и повернулся к нему.

– Правда, ярко-рыжая? Послушай, мой дорогой, что скрывается за этой бесстыдной лестью? – Его голос стал жёстче. – Неужто очередной счёт?

Гай коротко рассмеялся. Ему действительно было кое-что нужно, и он, возможно, прибег к лести в надежде это получить, и всё же его восхищение своим блестящим и импульсивным родителем, даже не будучи бескорыстным, было искренним.

– Счёт?.. – Он снова рассмеялся.

Это было бы проще – хотя признаться отцу в какой-либо оплошности было всегда нелегко. Гай так и не научился выдерживать бурные приступы гнева сэра Хелмсли, не морщась. Но если бы он рассердился из-за денег, это было бы куда менее опасно; и в любом случае молодой человек прекрасно знал, чем это может обернуться. Такие вспышки всегда обжигали его, но всё же не ломали, тогда как…

– Ну?

– Ничего, сэр.

Отец гневно пожал плечами на свой «иностранный» манер (что напоминало далёкие богемные дни в Латинском квартале), и мужчины продолжили путь в молчании. Бывали моменты в их беседах – и этот был как раз таким, – когда молодой человек чувствовал, что если бы каждый из них смог прочесть сокровенные мысли другого, то обнаружилось бы мало общего, кроме любви к своему дому и земле, на которой он стоял. Но эта любовь была настолько сильна и глубока, что иногда казалось, она способна сгладить все разногласия. «Сработает ли это и сейчас? – задавался вопросом Гай. – Как, чёрт возьми, мне ему сказать?».

Они остановились, глядя поверх нижних террас на неясные голубые дали за ними. Сумрак начали пронизывать огни, и каждая крыша, которую они высвечивали, имела для Гая Творта имя и особое значение. Красная ферма с ее знаменитой ореховой рощей, Оспри со своей обветшалой нормандской церковью, Малый Оспри со старым гнездовьем цапель при усадьбе, Одкот, Садкот, Лоудон, старинный городок с рыночной площадью и пышным собором – всё это было опутано плотной паутиной воспоминаний для юноши, чьи предки так долго укоренялись в этой земле. Хрупкие, бесчисленные нити стягивались вокруг него, как оковы, при мысли о том, что через несколько недель ему придётся попрощаться со всем этим, возможно, на долгие месяцы.

Подготовившись к дипломатической карьере, пройдя начальный этап в министерстве иностранных дел и поработав секретарём в Бразилии, Гай Творт внезапно осознал, что дипломатия – не его призвание, и, бросив вызов отцовскому гневу по поводу этого необъяснимого отказа, погрузился в тяжёлую кропотливую работу в известной фирме инженеров-строителей, специализирующейся на железнодорожном деле. Хотя у него был природный дар к этой работе, он, вероятно, никогда бы её не выбрал, если бы не видел в ней быстрого пути к богатству.

Фирма, где он работал, имела крупные контракты на строительство железных дорог в странах Дальнего Востока и Южной Америки, и опыт Гая в Бразилии показал ему, что в этих регионах энергичные люди, знающие местные условия, могут сколотить целое состояние. Он предпочитал зарабатывать деньги, нежели жениться на них, и было ясно – чтобы спасти и сохранить имение Хонерслав, рано или поздно потребуются большие деньги. Финансовые авантюры сэра Хелмсли были ещё разорительнее, чем его прочие безрассудства, и шедевр Тициана, гордость дома, был продан, чтобы покрыть потерю части состояния, доставшегося Гаю в наследство от матери и находившегося в руках непрактичного сэра Хелмсли до его совершеннолетия. Эта тема никогда не обсуждалась отцом и сыном, но она незаметно изменила их отношения, хотя и не разорвала привязанности между ними.

Правда заключалась в том, что положение сына было ничуть не менее озадачивающим, чем у отца. Обоих раздирали противоречивые импульсы. Оба одинаково любили древнее родовое гнездо, очаровывавшее, но не дававшее им полного удовлетворения; оба стремились выполнить предназначение, уготованное им судьбой, и оба смутно ощущали неспособность оставаться в рамках этого предназначения, мучительно осознавая, что их сокровенные проблемы были бы непонятны большинству людей их круга и происхождения.

Сэр Хелмсли был тяжким разочарованием для графства, и от Гая ожидали, что он компенсирует недостатки отца, соответствуя общепринятым нормам: станет неутомимым наездником, метким стрелком из ружья, ответственным помещиком и мировым судьёй, а также в надлежащее время (и как можно скорее) женится на женщине, чьё приданое спасёт Хонерслав от последствий безрассудств сэра Хелмсли.

В графстве за Гаем не замечали ничего необычного. Сэр Хелмсли рискованно увлекался опасными вещами, но у Гая была безупречная репутация в отношении женщин, и нельзя было вообразить, чтобы такой рослый и крепкий мужчина, блестящий наездник в скачках по пересечённой местности мог увлекаться поэзией или живописью. Гай знал, чего от него ожидают, и втайне соглашался со своими наблюдателями, что намеченный ими путь – единственно верный для человека в его положении. Но, поскольку Хонерслав нужно было спасать, он предпочитал делать это собственным трудом, а не с помощью денег богатой женщины.

Период изнурительной инженерной работы Гая подошёл к концу, и его выбрали сопровождать одного из членов фирмы в крупной железнодорожной экспедиции в Южную Америку. Его знание тех мест и факт, что дипломатическая подготовка включала в себя владение двумя или тремя иностранными языками, сделали его лучшим кандидатом для этой работы, которая обещала быть и прибыльной, и полной приключений, и, как он надеялся, могла привести к большим достижениям.

Сэр Хелмсли обвинил Гая в том, что он взялся за эту работу лишь ради приключений, но, хотя и был недоволен решением сына, уважал его за упорство.

– Сам я был лишь блестящим неудачником, – проворчал он в конце их разговора, и Гай рассмеялся в ответ:

– Тогда я попробую стать успешным без блеска.

Эта беседа всплыла в памяти молодого человека вместе с новым импульсом, который в последнюю неделю почти не покидал его мыслей и теперь грозил полностью завладеть ими. Как бы он ни боролся, но вот он, этот импульс, сражался с ним за власть.

– Как будто мой отец когда-нибудь прислушивался к голосу разума!

Но разве это говорил разум? Гай опёрся на балюстраду, задумался и позволил своим мыслям блуждать по насыщенной темноте сельской местности.

Хотя ему не было ещё и тридцати, его жизнь была полна драматических потрясений. На самом деле быть единственным сыном сэра Хелмсли Творта – само по себе потенциально драматично. Сэр Хелмсли родился со страстным желанием стать образцовым представителем своего класса, идеальным английским сквайром, но противоречивые черты его натуры постоянно влекли его к искусству, поэзии и путешествиям, к странным связям с группой художников-декораторов социалистических взглядов, к безрассудным интрижкам с дамами и к шумному презрению умственной ограниченности своих соседей по графству.

Против этих склонностей он периодически вёл безуспешную войну, одновременно обвиняя себя и оправдывая, ожидая, что сын извинит его причуды и спасёт от их последствий. При жизни леди Творт эта задача была легче – она, как понимал теперь Гай, всегда обладала некой холодной властью над своим мужем. Для самого Гая она оставалась загадкой; мальчик так и не нашёл трещину, сквозь которую можно было бы проникнуть за фарфоровую поверхность её лица и ума. Но пока она была жива, дела в Хонерславе шли более гладко. Самые странные эксперименты её мужа оставались вне дома и не затягивались надолго; её присутствие, её влияние, её чёткое понимание того, каким должен быть хозяин Хонерслава, всегда возвращали его к ней и к соблюдению приличий.

Гай подытожил про себя: «Если бы она была жива, Тициана бы никогда не продали». Но она умерла, оставив мужа и сына со своими противоречивыми склонностями один на один в старом доме… Да, она была идеальной хозяйкой для этого дома. Гай размышлял об этом сейчас и знал, что отец думает о том же и что его слова усилили отцовское беспокойство.

Кто займёт её место? – задавались вопросом и отец, и сын.

– Ну, давай выкладывай! – резко выпалил сэр Хелмсли. Гай распрямился со смехом.

– Вы, кажется, ждёте признания в банкротстве или убийстве. Боюсь, я вас разочарую. Мне всего лишь нужно, чтобы вы пригласили кое-кого на чай.

– А? «Кое-кого»? – скептически спросил сэр Хелмсли и затянулся сигарой. – Я полагаю, у них есть имена и место жительства?

– Имена точно есть. Насчёт остального сказать не могу. Я наткнулся на них в Лондоне, на днях, и, зная, что они собираются провести следующее воскресенье в Оллфрайерсе, я подумал…

Сэр Хелмсли Творт вынул сигару изо рта и посмотрел вдоль неё, будто это была подзорная труба, в которую он увидел приближающегося врага.

– Американцы? – спросил он визгливым голосом, настолько не похожим на его обычный внушительный баритон. Все знали, что его голос может довести слуг и посторонних до потери чувств, а в семье он вызывал болезненное волнение.

– Ну… да.

– А… – снова протянул сэр Хелмсли. Гай промолчал, и отец раздражённо выпалил:

– Полагаю, ты предлагаешь осквернить мой дом и наши последние совместные дни этим варварским нашествием именно потому, что знаешь, как я ненавижу всю эту публику, которая плюётся и жуёт табак? Всех этих напористых, разряженных женщин, тащащих за собой своих сопротивляющихся провинциалов-мужей, так?

Было время, когда вспышки отца, даже если они были чисто риторическими, так раздражали Гая, что он мог отвечать на них лишь молчанием. Но победа в выборе карьеры дала ему устойчивое преимущество. Он улыбнулся и сказал:

– Что-то я не узнаю своих друзей по вашему описанию.

– Твои друзья – твои друзья? И сколько их?

– Всего две сестры, мисс Сент-Джордж. Леди Ричард, я полагаю, их привезёт.

– Леди Ричард? Кто она такая? Какая-то вест-индская окторонка[28], кажется?

– Она очень красива, и у неё рыжевато-каштановые волосы.

Сэр Хелмсли сердито рассмеялся.

– Полагаю, ты решил, что схожий оттенок волос будет связующим звеном между нами?

– Ну, сэр, я думаю, она вас позабавит.

– Ненавижу женщин, которые пытаются меня развлечь.

– О, она не будет стараться – слишком ленива.

– А что насчёт сестёр?

Гай замялся.

– Ну, ходят слухи, что старшая выходит замуж за Сидауна.

– За Сидауна – замуж за Сидауна? Боже правый, неужели Брайтлингси сошли с ума? Избавиться от Дика Марабла любой ценой было ещё куда ни шло. Девушкам в деревне от него спасу не было, а его отец вечно ото всех откупался. Но Сидаун – Сидаун женится на американке? В Англии ни одной семьи не останется без этой отравы в жилах.

Сэр Хелмсли отошёл на несколько шагов, а затем вернулся к сыну.

– Почему ты хочешь пригласить сюда этих людей?

– Они… Они мне нравятся, – промямлил Гай, внезапно почувствовав себя пристыженным, как провинившийся школьник.

– Нравятся!

В темноте молодой человек почувствовал, как отец нервно стиснул его руку.

– Послушай, мой мальчик, ты же знаешь, какие я строил на тебя планы. Планы… мечты, как оказалось! Я хотел, чтобы ты стал всем тем, кем я сам хотел быть. Просвещённым землевладельцем, успешным послом, образцовым членом парламента, мастерским охотником на лис. Диапазон был достаточно широк или должен был быть. Прежде всего, я хотел, чтобы у тебя была стабильная карьера. Полная противоположность тому безумному примеру, который я тебе подал.

– Вы подали мне пример человека, у которого слишком много талантов, чтобы удержаться на плаву. Вряд ли я последую за вами в этом.

– Давай оставим комплименты, Гай. Ты одарённый человек – пожалуй, даже слишком одарённый для своей должности. Но у тебя больше настойчивости, чем когда-либо было у меня, и я не осмеливался оспаривать твои идеи, так как видел, что они более определённы, чем мои. Итак…

– Итак, сэр? – спросил его сын, выдавив из себя смешок.

– Итак – ты собираешься всё разрушить, как и я сам часто делал?

Он помолчал, словно ожидая ответа, но ответа не последовало.

– Гай, почему ты хочешь, чтобы эти женщины были здесь? Потому что ты потерял голову из-за одной из них? Думаю, я имею право знать.

У Гая Творта, похоже, не было готового ответа. Слишком много мыслей теснилось в его голове. Первая: «Как похоже на моего отца – загнать меня в угол, когда какой-нибудь другой, более мягкий человек просто пропустил бы это мимо ушей! Но он всегда бросается в жизнь очертя голову…» Вторая: «Ну а разве не этим я сейчас занимаюсь? Это семейное безумие, наверное… Вот бы он промолчал… Когда я говорил, я на самом деле думал только о том… ну, просто хотел снова её увидеть… а теперь…» В летней темноте он почти физически ощутил нетерпение отца.

– Молчание – знак согласия? – с вызовом спросил сэр Хелмсли.

Гай рассмеялся, разряжая обстановку.

– Что за чепуха! Я прошу у вас разрешения пригласить друзей и соседей на чай…

– Начнём с того, что я ненавижу эти новомодные перекусы. Почему люди не могут достаточно поесть за ланчем, чтобы продержаться до ужина?

– Ну, сэр, пообедать и переночевать, если предпочитаете.

– Пообедать и переночевать? Орава незнакомых женщин под моей крышей? – Сэр Хелмсли мрачно усмехнулся. – Хотел бы я увидеть лицо миссис Болт, если бы ей вдруг велели приготовить для них комнаты! Там, я полагаю, всё на целый фут покрыто пылью, да ещё и моль кишит.

– Что ж, это может стать хорошим предлогом для уборки, – добродушно парировал сын.

Но сэр Хелмсли проигнорировал это соображение.

– Ради всего святого, Гай, неужели ты собираешься привести американскую жену в Хонерслав? Я глаз не сомкну этой ночью, пока ты мне не ответишь.

– А если я отвечу да, вы всё равно не сомкнёте глаз?

– Чёрт побери, парень, не юли.

– Я не юлю, сэр, я просто смеюсь над тем, как вы делаете поспешные выводы. Я не женюсь, пока не вернусь из Южной Америки, и вряд ли эта девушка будет ждать меня до тех пор, даже если бы я вдруг захотел этого.

– Ну ладно. Я так полагаю, на этой неделе, попроси ты меня дьявола пригласить, мне пришлось бы это сделать.

Со своего наблюдательного пункта у окна комнаты экономки миссис Болт видела, как два красных огонька сигар проплыли вдоль фасада дома и скрылись. Джентльмены вошли в дом, и она могла позвонить, чтобы заперли входную дверь и потушили свет везде, кроме кабинета баронета и на лестнице.

Гай следом за отцом пересёк холл и вошёл в кабинет. Лампа на заваленном бумагами письменном столе отбрасывала круг света на заставленные книжные полки, сиенские пределлы[29], а также смелые, слегка небрежные акварели и угольные наброски самого сэра Хелмсли. Над столом висела небольшая, похожая на драгоценный камень картина в массивной раме с подписью «Д. Г. Россетти» внизу. Сэр Хелмсли огляделся, выбрал трубку с подставки, набил и закурил её. Затем он поднял лампу.

– Ну, Гай, я полагаю, ты собираешься хорошо выспаться.

– Крепчайше, сэр.

С лампой в руке сэр Хелмсли направился к двери.

Он замер на полпути к выходу, словно бы невольно, и свет лампы, скользнув по старому пожелтевшему мрамору резного камина, поднялся к картине, обрамлённой замысловатыми лепными завитками. Это был портрет высокой стройной женщины в белом, её светлые волосы были собраны под узкой диадемой. Она смотрела из сумрачного фона – безжизненная, неподвижная, белая – именно такой её запомнил сын за их короткие годы вместе. Она умерла молодой, ещё во время его последнего года учёбы в Итоне – давным-давно, в другую эпоху, как теперь казалось. Сэр Хелмсли, всё ещё держа в руке поднятую лампу, тоже посмотрел наверх.

– Она была самой красивой женщиной, которую я когда-либо встречал, – резко сказал он и добавил, вновь как бы помимо своей воли:

– Но её совершенно невозможно было передать на холсте, даже Милле признавал это.

Гай промолчал и безмолвно поднялся по лестнице вслед за отцом.