В прокуренном помещении на втором этаже бара было тихо и темно. Плотные портьеры Белладонна всегда занавешивала в особенно светлые дни, когда лучи Инти были раздражающе ослепительны. Рие этому противился и, проходя по комнате, распахивал шторы и окна. Аконит не вмешивался. В целом ему было все равно. У каждого из них были свои причуды, свои травмы и свои страхи. К счастью, эти наборы различались, что помогало им выживать, особенно первое время.

Они дополняли друг друга. Каждый был ответственен за разное: Донни – за планы по простому и быстрому улучшению жизни; Аконит – за грубую силу и остервенелую защиту «своих»; Рие – за дипломатию, хитрость и связи с «чужими». Их троица успешно справлялась с вызовами судьбы. Кто знает, что с ними было бы, если бы трио было дуэтом. Вряд ли что-то вышло бы. Со временем, конечно, они приспособились, научились и наконец сепарировались друг от друга, выбрав собственные пути. Что осталось неизменным, так это то, что они все так же были друг для друга «своими».

Наверное, уместнее было бы сказать «семья». Но это слово было им недоступно. На кирпичном заводе семьи нет, только «мы» и «они». И их троица была «мы». Ошметки группы, когда-то бывшей шестеркой. Теперь от нее осталась лишь половина.

– Только не говори, что мне опять придется помогать тебе, – дохнула дымом Донни. Зрачки ее были почти всегда расширены, из-за чего глаза казались темнее. Волосы она красила иногда полностью в черный, как Рие, а иногда только макушку. Теперь был период, когда она выбрала второй способ, и ее распущенные прямые волосы, которые давно не мылись, легли белыми и черными полосами, как у зебры.

– Можешь не помогать, но хотя бы выслушай, – ответил Аконит. На самом деле он уже знал, что Донни не откажет, потому что, как бы она ни хотела забыть все, что было до Клоаки, а получив возможность отомстить Миллеру, она воспользовалась бы ею сполна…

Донни затянулась и откинулась на спинку дивана, недовольно щуря глаза от света. Рие все же распахнул несколько штор и даже окон, впуская и лучи, и свежий воздух, а теперь довольно развалился в кресле. Аконит решил, что самое время, чтобы рассказать им о Шарлотте. Он рассказал все так подробно, как только мог.

– Ты уверен? – Донни смяла тлеющий окурок в руке.

– Когда я нашел 0229, Голоса звали меня, – напомнил Аконит. – Я не знал, куда, но я решил пойти. И я увидел его. Потом Голоса пели, когда я нашел 8322 и 4716. Голоса пели и тебе, когда ты обнаружила наших младших.

Донни действительно нашла еще двоих из лаборатории. Девочку постарше и мальчика, который появился в лаборатории одним из последних. Теперь эти двое помогали Донни с делами.

– Голоса нам тогда не врали. Вряд ли соврали на сей раз, – пожал плечами Аконит. – Шарлотту убил кто-то из лаборатории. Кто-то из нас.

– Почему мы не нашли его раньше?

– Вероятно, потому что его не было в Клоаке, – ответил Рие. – Мы выплыли сюда. С нами, судя по всему, еще пятеро: двое предателей и двое твоих людей, и тот пацан, который позже взорвался. Еще был 0229, но его отпустили раньше. Плюс мы втроем. Итого?

– Девять. Мы знали о девяти. Но нас было больше. И вряд ли при взрыве все погибли. Но они куда-то делись. Или их куда-то дели, если точнее. Тот, кто организовал лабораторию, кто замял судебное разбирательство, тот, кому подчинялся Флетчер и другие.

Донни поежилась, залезая на диван с ногами и заворачиваясь в плед. Она нервничала. Впрочем, как и Аконит, как и Рие. Они не знали, кем было главное зло их жизни, но точно знали, что оно еще живо и все еще действует.

– Боюсь, мы все еще кирпичи того господина, – вздохнул Рие. – И полагаю, что ни я, ни ты, Белладонна, не сможем спокойно жить, пока не разберемся с этим.

– Как? – глухо спросила она.

– К Флетчеру приходил детектив Чейз. Я рассказывал, – напомнил Аконит. – Мортимер знает о лаборатории, более того, у него есть сестра, которая, как я понимаю, сестрой ему не приходится. Она одна из нас. Нужно разузнать о ней и о связях Чейза. Я надеялся, что ты, Донни, поможешь с информацией.

Она медленно кивнула.

– И еще. Люцерна. Флетчер растил ее для кого-то в лекарственных целях. И он упомянул, что все ради дочери господина. Так что, кого бы мы ни искали, у него есть больная дочь. Вот только в курсе ли остальные, что она болеет, или это держится в тайне, нам неизвестно.

– Постараюсь выяснить.

– Рие, еще… Что с записями Миллера, которые я тебе передал?

– Изучил, – вздохнул тот.

Белладонна недовольно засопела, кутаясь плотнее, но ни возмущаться, ни уходить не стала.

– Миллер сделал записи уже после того, как все улеглось, – продолжал Рие. – Все, что могло связать его с лабораторией, наверняка забрали, как и рассказывал Трумэн. В качестве доказательств они не подойдут, но для того, чтобы приблизиться к пониманию того, кем мы стали…

Рие вытянул руку, на которой появилась небольшая папка, принадлежавшая ранее Миллеру.

– Вот, глянь-ка.

Аконит взял папку и раскрыл ее, разглядывая неровный скачущий почерк. Помимо записей, там были и схематичные рисунки кругов преобразования и формул трансмутации. Не сведущему в алхимии они ничего не говорили.

– Вторая страница, красная тинктура, более известная как философский камень, – подсказал Рие. – Название ничто, главное – сам камень. Кристалл. Знаешь, как Инквизиторий в Сверидии смог захватить власть и контролировать магию?

– С помощью кристаллов, которые поглощают магию.

– Да. Но откуда они их взяли? Никто не знает. Ну, или почти никто. Эти кристаллы продает Сверидия. Тайно, конечно, но все же. Такие кристаллы были в нашей лаборатории, помнишь? В каждой комнате.

Аконит задумчиво кивнул. Донни старательно делала вид, что ее это не интересует.

– Так вот, судя по записям Миллера, такие кристаллы стали для них началом. Их и назвали философскими камнями…

– Так. Давай по порядку. Все началось с кристаллов, которые лаборатория закупила у Инквизитория, и эти кристаллы – философские камни – могут забирать магическую энергию…

– Или отдавать ее, – ухмыльнулся Рие, довольный чем-то.

– Погоди. Они разве?..

– О да! Но не всем. Чтобы получить накопленную энергию, нужно либо быть одержимым духом, – Рие вскочил и ткнул пальцем в строку, записанную Миллером, – либо быть демоном или гомункулом.

– Духи? Ну ладно, но… Демоны? Это же сказки из книг. И кто такие эти гомункулы?

– Это еще интереснее. Прочитав записи, я понял кое-что. Знаешь, кого Миллер обозначил как демонов? Эльфов!

– Эльфов? Это здоровяки с острыми ушами и клыками, которые были рабами Первого и которые помогали свергнуть его?

– Да. А потом они подняли остров, где и живут по сей день, не сходя лишний раз на материки.

– Почему «демоны»?

– Этого уже не написано. Но есть кое-что интереснее! Ты помнишь, откуда появились эльфы?

– Их создал Первый, – нахмурился Аконит.

– Знаешь, что записал Миллер? «Мы создадим своих демонов, повторив эксперимент самого великого ученого – Первого».

Внутри все похолодело, Аконит поднял взгляд к Рие.

– Я не могу говорить точно, но судя по всему, Первый не просто «создал» эльфов. Он экспериментировал над людьми, смотрел, как его божественная сила может изменить их. Так у него и вышли эльфы.

– Хочешь сказать, что мы эльфы или… демоны? – осторожно поинтересовался Аконит. Даже Донни напряженно замерла.

– Не хочу вас расстраивать, – усмехнулся Рие, – но мы скорее неудачный эксперимент по их созданию. Мы обрели лишь часть силы. Но да, если об этом говорить, то, вероятно, мы получили доступ к магии, которой пользуются эльфы. Потому что… Помнишь Белую комнату и ее потолок?

Аконит кивнул.

– Неровный, странный… Это обломок Престола Первого. И это, mon cher, первый философский камень на Шаране. Он поглощает магию и отдает ее. Но, кажется, он поглощает и… души…

– С чего ты?..

– Мы все слышим Голоса, – прервал Рие, – не можем разобрать язык. Почему? Эльфийский язык знают не больше десятка людей на всем материке, знаком он, ну, быть может, сотне. Возможно, Голоса и говорят на эльфийском, как думаешь?

– Я тоже размышлял об этом, но узнать наверняка мы не можем. И кроме того, что Голоса используют никому не понятный язык, доказательств никаких.

– Есть деталь. Ты знаешь легенду о Падении Первого? Там были предатели и эльфы, которых «Престол сразил их и забрал плату с них в честь истинного бога».

– И?

– Престол – философский камень, который может поглощать души. Еще подсказку? Помнишь, что «дабы уничтожить Первого, предатели собрали три круга: круг ведьм, круг правителей и круг рабов». Рабами кто был?

– Эльфы… Хочешь сказать, что Голоса – это погибшая сотня эльфов, которые замкнули третий круг?

– Это моя теория.

– Стоп. Но как мы тогда получили силу? Мы ведь не эльфы и не… Гомункулы? Это?..

– Это искусственно созданные люди. Вообще-то, они что-то вроде мифа в алхимии, но, поговаривают, не так давно один алхимик создал гомункула при дворе монарха из соседней страны.

– Ну, у меня есть отец. Так что я очень натуральный.

– Да. Но есть еще способ получить силу. Ты же не думаешь, что волосы у нас всех побелели просто так?

– Духи… Седые волосы и выцветшие глаза – один из признаков одержимости… Получается, в нас вживляли духов, затем мы вбирали энергию из философского камня и… И что?

– И все. Я не могу сказать, что конкретно было. Я строю теории на обрывочных сведениях. Но похоже, сначала мы были одержимыми, а философский камень отдавал нам энергию вместе с душами эльфов, и вот они мы: недодемоны. Я бы сказал, что мы ближе к Иным, другим не самым удачным попыткам усовершенствовать людей с помощью магии…

Аконит прижал ладонь ко лбу, стараясь уместить высказанную Рие информацию в голове.

– Но зачем? Зачем им мы? Просто научный интерес? У работников лаборатории, возможно, но у их господина? Смысл ему тратить деньги на содержание кирпичей?

– Что ты знаешь о миазме, так же известной, как чума Шарана?

– Неизлечимая болезнь, которая появляется из-за неспособности организма перерабатывать магию. Она может появиться у кого угодно. И проявляется в виде кристаллизации магии внутри организма.

– Да, в людях растут кристаллы, и ничто не способно это изменить. Можно только облегчить состояние обезболиванием и артефактами, перерабатывающими магию, чтобы замедлить ход болезни, но… Это не особенно влияет на миазму. Тут зависит от того, где она появилась: в конечностях, тогда будет больше времени; или в голове, тогда смерть наступит быстро.

– Так, и к чему это?

– Погоди. Скоро поймешь. Вернемся к гомункулам. Миллеру он был известен в единственном экземпляре. Тот, кого создал алхимик для кайзера Трундесхена. Предыдущий кайзер умер от миазмы, и его сын с детства болел миазмой. А гомункул мог остановить болезнь. Лекарством была его кровь. Не помнишь, что у нас всегда любили забирать больше?

– Кровь…

– Вот и ответ, mon cher. Мы – лекарство.

– Эльфы не болеют миазмой?

– Вряд ли. Но не уверен, что они могут излечить ее. Ты ведь знаешь, Первый «проклял» их. Но это скорее было заложено еще в ходе эксперимента по их созданию: у них очень низкая фертильность. И в потомстве на десяток мальчиков приходится одна девочка. Угадай, как они решают проблему?

– Берут в жены человеческих женщин?

– Да, потому и говорят: видишь эльфа – прячь дам. Преувеличение, я думаю, но весьма показательно. В любом случае они перестали быть «чистокровными». Да и проверить это проблематично. Попробуй поймай эльфа. То ли дело только воссозданные Иные и гомункулы.

– Получается, нас создали ради крови?

– Чтобы лечить миазму… – пробормотала Донни.

– И приобрести бессмертие, полагаю. Мы не только лекарства, но еще и огромный запас энергии, которая накапливается быстрее, чем мы ее расходуем. Оттуда наши «срывы» с выплесками разрушающей энергии вовне или смертью, если высвободить ее внутрь. С ядами тоже забавно, если через кровь мы передавали наши приобретенные свойства, то и…

– Устойчивость к ядам тоже передавали, – закончила мысль Донни.

– Разные яды. Больше ядов, больше спектр устойчивости.

– Если изначально мы созданы только ради излечения миазмы, – напомнил Аконит, – то, возможно, тот, кто основал лабораторию, с этой болезнью и столкнулся.

– Да, вероя…

– Хадс вас дери! – рявкнул Кристофер. Он ворвался внутрь комнаты, отмахиваясь от провожатого. – Не надо так лапать!

За ним тенью шел бывший кирпич, который теперь работал на Донни. Младший приветливо махнул рукой и указал на Кристофера:

– Вот, говорит, его звали.

– Это мой отец, все нормально, – стоило Акониту сказать это, как три пары сияющих глаз врезались в него, выражая явное изумление. Оно и понятно: они из лаборатории, не помнят себя и не имеют семей. Слышать, что кто-то из бывших кирпичей нашел отца, было дико даже для самого Аконита.

– Бонжур, – первым подал голос Рие.

– И вам не хворать, – Кристофер огляделся, останавливаясь на встрепанной Донни и белоснежных волосах Рие.

– Я говорил о них, это свои, – пояснил Аконит. – Ты что-то узнал?

– Ничего, чего бы не узнал ты, – вздохнул Кристофер, помахав запиской, зажатой в руке. В ней Аконит коротко обрисовал случившееся с Шарлоттой и просил прийти в бар.

– А насчет того, о чем мы говорили?

– Ты про Морта? Мутно все. Документы засекречены. Засекречены, представляешь? Он будто из шпионского отдела какого-то, а не Специального подразделения!

– Думаю, поиски выйдут сложнее, чем думалось, – нахмурилась Донни.

– Есть и другие проблемы. Ты, – Аконит обратился к отцу, – должен поднять архивные документы по лаборатории. Все, что сможешь. И лучше иметь при себе надежного человека. К сожалению, я засветился, но у меня есть идея. Рие, ты ведь на юридическом?

– Намекаешь на то, что у меня нарисовалась прекрасная летняя стажировка? – усмехнулся он.

– Приятно, что ты понимаешь меня. И еще… Нужно защитить Корри… Ее семья уезжает из города, так что, видимо, придется и мне отправиться следом.

– И что будешь делать? Из кустов надзирать? – прыснула Донни.

– А вот тут у меня есть идея, – загадочно ухмыльнулся Кристофер.

* * *

Дорога в Рэдвуд-парк была для Коры сложной. Она сидела напротив родителей в экипаже и ощущала еще большую печаль и тяжесть, чем до этого. Мама, необычайно пассивная, то смотрела в окно, то дремала у папы на плече. Тот читал, ни на что не отвлекаясь. Кора в экипаже, тем более в длительной поездке, не могла себе позволить такого – при беспрерывном чтении в экипаже ее всенепременно укачивало, особенно на неровных загородных дорогах. Приходилось напряженно гнать от себя гадкие мысли весь путь до Рэдвуд-парка, отчего несколько сегмов казались вечностью.

Поместье встретило хозяев как всегда радушно. Экипаж наконец выехал на идеально ровную поверхность широкой подъездной дороги, обсаженной живой изгородью. В стороне показалась центральная аллея, засаженная кленом, в честь которого и было дано название поместью, ведь осенью Рэдвуд-парк становился по-настоящему красным.

Неполный штат слуг под предводительством мистера Клэя, управляющего, вывалил на улицу, чтобы встретить семейство Нортвудов. Уставшие с дороги и утомленные произошедшим несчастьем, хозяева поместья не задержались на входе. Эмма и Сандра, камеристки мисс и леди, приехали чуть раньше, так что смогли с порога окружить их привычной заботой.

Пока отец неспешно беседовал с управляющим, мистером Клэем, а матушка уже поднималась в покои, Кора, сопровождаемая Эммой, заглянула в библиотеку.

– Я знала, что вам, мисс, понадобится отвлечение, – негромко рассказывала Эмма, – и глядите-ка. После ремонта тут стало больше стеллажей, и некоторые книги еще не расставили. Особенно ваши полки, ведь вы, в отличие от лорда, не составили карточек.

Библиотека казалась еще больше из-за переставленных стеллажей. Она напоминала библиотеку в городском доме Нортвудов, только там помещение все же было куда меньше. Но и там, и здесь было окно (здесь оно выходило на сад), рядом стол с вазой свежих цветов, камин, диван и два кресла. Библиотека условно делилась на отцовскую часть и часть Коры. Вторая была дальше от входа. В поместье достаточно места, чтобы все обустроили наилучшим образом, так что, если отец сидел и читал у камина, Кора вполне могла добраться до конца длинной комнаты и обнаружить там свое кресло с пуфиком для ног и круглым одноногим столиком, куда удобно было ставить чайник и чашки.

– Вы будете рады узнать, что у Кометы все прекрасно, – продолжала Эмма.

Кометой звали очаровательную кобылу, которую Коре подарили на двадцатизимие. Молодая, послушная и терпеливая, она ходила и под дамским седлом, и под обычным.

Определившись с тем, чем себя занять, Кора решила последовать примеру матушки и подняться в свои покои. Они состояли из четырех комнат: спальни, ванной, гардеробной и небольшого зала с выходом на балкон. С ремонтом комнаты изменились мало, они посвежели, но не более того. Наверное, потому что в основном перестраивалось именно гостевое крыло и первый этаж.

За небольшой передышкой наступило время ужина.

– Кора, – подала вдруг голос мама, – мы с твоим отцом поговорили и решили, что тебе нужна защита.

– О чем ты?

– Необходимо сопровождение, которое будет понадежнее служанки, – отозвался отец. – Мы думали нанять спутника-мага, который будет постоянно при тебе.

– Вроде… телохранителя? – растерянно уточнила Кора.

– Именно, – подтвердил папа. – Я уже обо всем договорился. Это сын моего бывшего командира. Увы, тот умер некоторое время назад, но я уверен, ребенка своего он успел воспитать подобающим образом. Тем более тот недавно вернулся из западной части Осидесткой Империи.

– Из Кнешеств? – удивилась Кора. – Там ведь Великий лес и…

– Духи. И Одержимые. И природные Норы. Опасное местечко. Уверен, он сможет защитить тебя.

Кора рассеянно кивнула. Ей было немного неприятно, что все решили без нее и что теперь за ней тенью будет ходить незнакомый человек, но чего не сделаешь ради безопасности.

Через пару дней, когда прошли похороны Лотти, а семейство начало обосновываться в поместье, прислушиваясь днями к звукам строительства в соседнем крыле, к Рэдвуд-парку прибыл экипаж. Кора не могла пропустить такое, к тому же в тот момент находилась в библиотеке, рядом с которой располагался и кабинет отца, где становилось весьма оживленно. Чужая беседа заставила выглянуть за дверь и мгновенно нарваться на выходящего в коридор Кристофера.

– Дядюшка? – удивленно воскликнула Кора. – Что вы тут?.. Точнее, с прошедшим днем рождения! Я отправила вам посылку.

– Прекрасный табак! – оценил дядюшка, обнимая почти повисшую на нем Кору. Она только начала понимать, что Кристофер изменился. Например, от него не пахло больше дешевыми сигаретами, от него пахло дорогим табаком и удом. Седые волосы не свисали паклями, их подстригли и уложили так, что элегантная прядка падала на лоб. А еще на дядюшке был костюм!

– Ну как? – усмехнулся Кристофер, отступив и чуть приоткрывая пиджак, показывая цепочку хронометра на жилетке и свежую рубашку.

– Ну прямо франт! Очень импозантно, – оценила Кора. Костюм выгодно подчеркивал все еще подтянутую фигуру и молодил.

– Да, это Макс все начал. Сказал, что я похож на бродягу, – Кристофер закатил глаза. – Он меня затащил стричься, мол, в качестве подарка. Но потом еще, вон, хронометр всучил, «чтобы ты не опаздывал, Хантмэн», – передразнил дядюшка. – А после еще этот Рие, чтоб его… Говорит: «Не могу находиться рядом с оборванцем» – и потащил костюмы покупать. Представляешь?

Впервые за несколько дней Кора широко улыбалась. Она была не просто рада, она была счастлива за Кристофера.

– Рие? – за дверь кабинета выглянул папа. – Это тот, за кого ты просил?

– Да, троюродный племянник моей кузины, – не моргнув глазом соврал дядюшка. – Бельчонок знает, при ней я его точно упоминал.

– А, да. Припоминаю, – подыграла Кора. – А что с ним?

– Ничего. Работает со мной теперь. Ну, стажируется пока. В следующем году, даст Первый, станет настоящим инспектором.

– Молодежь положительно влияет на тебя, Крис. Сначала Макс, теперь Рие и наш сэр.

– Сэр? – Кора замотала головой, глядя то на дядюшку, то на папу.

– А, затем я и шел: хотел позвать тебя, чтобы познакомить, – подмигнул Кристофер, – с телохранителем. С Вульфом.

– Знакомая фамилия…

– Вульф! Он был нашим командиром в армии – моим и твоего отца. А во время путча спас мне жизнь, пока Чарли отвлекся на добывание себе титула.

Папа фыркнул.

– В честь него я назвал своего сына, – напомнил Кристофер.

В другой момент Коре бы резко стало душно и немного неприятно. В другой момент. Момент, когда она не знала, что Гилберт Хантмэн жив и вполне здоров.

– Забавно, что он тоже назвал своего в честь себя. Популярное имя бы было, а? – дядюшка усмехнулся. – Ладно, давайте, зайдем, а то у Шерил не останется тем для бесед с нашим знакомцем.

В кабинет Кора вошла первой, сразу же замечая маму и еще одного человека, стоящих у распахнутых дверей, ведущих в сад. Они негромко разговаривали, но смолкли и повернулись.

– Добрый день, – Кора улыбнулась отточенной дружелюбной улыбкой, разглядывая мужчину.

Еще молодой, зим тридцати от роду, с обозначившимися уже морщинами на лбу и между бровей, прямым носом, короткой стрижкой с выбритыми висками, которую предпочитали многие маги, и главное – с окладистой бородой. Волосы были светлыми, по цвету напоминали неокрашенную льняную ткань, а глаза смотрели ясным небом – голубые и яркие.

– Сэр Гилберт Вульф, – представил Кристофер. – А это ваша подопечная – мисс Корнелия Нортвуд.

Вульф щелкнул каблуками, сводя пятки и опуская голову, чтобы обозначить поклон:

– К вашим услугам, мисс Нортвуд.

– Благодарю, сэр… Гилберт, – Кора неровно выдохнула. Странно было произносить это имя, обращаясь к другому. Еще страннее было то, что голос Вульфа показался знакомым…

Кора глянула на довольное лицо Кристофера. Ну не может же быть?..

– Что ж, полагаю, теперь стоит им самим познакомиться, – заметил дядюшка.

– Корнелия, стоит показать дом сэру Гилберту, – предложила мама.

– Разумеется. Прошу следовать за мной.