Гроза в воротах! на дворе!

Преображаясь и дурея,

Во тьме, в раскатах, в серебре,

Она бежит по галерее.

Стены, потолок, шкафы – все медленно растворялось, опадало мутными хлопьями гаснущего сияния. Откуда-то раздались шаги множества ног, голоса, дребезжание колесиков чемоданов по плитке. Снаружи – в подлинной, настоящей реальности – тут находится вокзал, и сейчас его звуки просачивались сюда. Я поднялась на ноги, не отводя взгляда от отца, по-прежнему сидевшего на полу.

– Тебе конец, – выдавила я, стряхнув с руки остатки артефакта, похожие на искрящуюся воду.

Слова давались тяжело, по букве. Разумной части мозга едва подчинялась эта дикая, яростная, которая сейчас рвалась на волю. Как же отец самодовольно врал, уверенный, что я не вспомню! Я видела: он не рассчитал мою силу, не думал, что мы с городом по-прежнему связаны и я способна на что-то помимо бешеных дверей. Отец мне за все заплатит. Я сделала шаг к нему, он подался назад – испуганное, инстинктивное движение. Правильно, бойся меня.

– Прекрати, – одними губами произнес отец. – Тут все и так едва держится. Успокойся, ты же все уничтожишь.

«Успокойся»?! Я зарычала от ярости, и голубые хлопья посыпались быстрее. На моей штанине сжались чьи-то пальцы, я резко обернулась, думая, что в порошок сотру любого, кто попытается еще хоть что-то со мной сделать. Но это был Антон. Он сидел на полу и дико таращился на меня. Весь в крови, белый как мел. Наверное, такой взгляд был у его любимых поэтов, когда они напивались и вдохновенно писали стихи сутками подряд, запершись на холодном чердаке. В этих глазах был шок, но не страх, и гнев, охвативший меня, немного разжал тиски.

– Хватит… Рушить… Нашу контору… – потребовал Антон бескровными губами. – Лучше выгони… Козла.

Какой же он бледный. Нужно ему помочь, а то он умрет. Я задышала глубже, стараясь сосредоточиться на ощущении его пальцев, слабо сжимающих мою штанину. Кажется, сработало: хлопья стали осыпаться медленнее.

Я попыталась понять, что могу, но ко мне не вернулось ничего, кроме памяти. Всемогущество отец, похоже, отнял навсегда, а вот боль отнять не смог. Бесформенная, привычная, она проникла в саму ткань этого мира. Породила бешеные двери, растворила артефакт, а сейчас потихоньку уничтожала зал. Я со стоном потерла виски, отгоняя желание разрушать. Надо помочь Антону.

Титаническим усилием я заставила себя действительно успокоиться. Хлопья осыпающегося сияния исчезли без следа, но звуки вокзала не стихли – скорее слились в едва различимый шорох на грани слышимости, который надвигался отовсюду. А еще зал вокруг теперь казался бледнее, чем раньше, будто все краски разбавили водой. Летом я вот так же, разозлившись, чуть не уничтожила здание Стражи, и в тот раз моего желания оказалось достаточно, чтобы вернуть все как было. Но той силы я больше в себе не чувствовала и ничего создавать или чинить не могла. Зал выглядел целым, но невредимым точно не остался. Я чувствовала: что-то я здесь испортила. К счастью, хоть людей это не затронуло – они красок не утратили и теперь казались более настоящими, чем окружающая обстановка.

И все они в эту минуту боялись меня. Даже Белла. Все, кроме Антона.

– Пошел вон, – хрипло сказала я отцу.

Дважды просить не пришлось. Он поднялся на ноги, отряхнул брюки. Когда папа отвернулся от меня, мне стало легче. Трудно контролировать ярость, когда ее источник нагло смотрит тебе в глаза.

Конечно, в дверях он остановился. Гудвин никогда не считает игру проигранной заранее и никогда, никогда не сдается – вот теперь я вспомнила и это.

– Вы сами все видите. Кто вам враг – я или она? – спросил он. – Всегда буду рад помочь, найти меня можно в доме Вавельберга. Доброго дня.

Стук его шагов показался мне оглушительно громким.

– Простите. – Я едва узнавала собственный голос. – Я все решу. Простите меня.

Антон завалился на спину – похоже, остаток сил его покинул. Белла бросилась к нему, зажала рану, и я не стала влезать. Мне было стыдно подойти. Я знала, что не могу его излечить.

– Вроде не помру, – еле слышно произнес Антон со смиренным видом человека, привыкшего терпеть боль, и повернул голову в мою сторону. – Ты как?

– Я все вспомнила, – выдавила я.

Он слабо нахмурился, будто не знал, радоваться или нет. Я прямо видела, как он перебирает воспоминания, пытаясь решить, было ли там что-то, за что ему будет стыдно. Кажется, что-то нашлось – он со стоном прикрыл глаза и раскинул руки. Павел Сергеевич нервным жестом поправил очки и ушел. Наверное, отправился догонять Гудвина, договариваться с ним о сделке. На карте по-прежнему горели красные лампочки. Мне показалось, даже они теперь не такие яркие.

После любой бури наступает затишье, когда пора оценить ущерб и выяснить, не придавил ли кого-нибудь твой домик, подхваченный ураганом.

– Вадик, – смиренно позвала я, и тот слегка отполз.

Меньше всего на свете хотелось обращаться с просьбой к тому, кто смотрит на меня с таким ужасом, но что делать. В одном Гудвин был прав: этого человека слишком мало ценили.

– Нужно закрыть двери, – виновато пробормотала я. – Они наверняка… Они точно бешеные. И давно открыты. У тебя жвачка еще есть?

Отовсюду продолжали звонить телефоны. Снять трубку никому из присутствующих не хватало духу. Ясно было, что звонят не с хорошими новостями. Вадик похлопал себя по карманам так, будто с трудом вспомнил, как пользоваться руками.

– Две, – пробормотал он, ни на секунду не отводя от меня взгляда. – Хотел сегодня сделать еще.

– У меня нету, – сказал Антон.

– Молчи, – перебила Белла. – Сейчас Паша вернется, все будет хорошо.

– Да у меня все и так неплохо, – прошелестел Антон и закрыл глаза.

Зал почти опустел, всех как ветром сдуло – сотрудники других отделов удалились обсудить новости в своем кругу, а еще, похоже, опасались моей мести. Тут вернулся Павел Сергеевич, подошел к Антону и опустился на пол рядом с ним.

– Сбегал в хранилище, – как-то сконфуженно пробормотал он и показал сияющий голубой артефакт. – Еле нашел. Последний, слишком много их за осень потратили.

Он сомкнул пальцы Антона вокруг артефакта в виде компаса, и тот доверчиво сжал кулак, даже не проверяя, что в нем. Раздался тихий звон, одна короткая нота, Антон ухнул и расслабился. Павел Сергеевич задрал его футболку, с трудом отлепив ее от кожи. Пощупал бок: все залито кровью, но раны нет.

– Ну все, как новенький. – Павел Сергеевич похлопал его по боку и встал. Антон даже не поморщился. – А теперь к основному вопросу. Что тут произошло?!

Он глянул на меня, но ответил Антон.

– Вот именно! – Антон приподнялся на локте. – Вы ему чуть Стражу не отдали! Так, но это потом, сейчас надо съездить двери позакрывать.

Он с энтузиазмом сел, и я подумала: посади его в офис на спокойную работу, и без ежедневной угрозы жизни он зачахнет, как цветок без воды.

– Вова, я смотрю, уже работает, было на две лампочки больше, – деловито сказал Антон и указал на карту. Я заметила, что шея у него тоже зажила, спасибо артефакту. – Все веселье он пропустил, конечно… Вадик, Белла, Адмиралтейский район. Начните с Коломны. Там, кажется, ад разверзся. Мы в Литейный, там не лучше. Тань, пошли.

– Без тебя разберемся, – огрызнулся Вадик, но как-то без огня, и вместе с Беллой помчался на выход.

Антон тоже встал и как был, весь в крови, потащился в сторону лестницы. Я ожидала чего угодно: что меня где-нибудь запрут, попытаются убить, только не того, что мы просто возьмем и поедем на вызов. Но закрытие дверей всегда было для Стражи на первом месте. Видимо, убивать меня будут позже.

Когда мы выскочили на улицу, яркость красок меня ослепила, хотя там все было серым и лил дождь. Но по контрасту с поблекшим главным залом Стражи улица казалась очень… Реальной. Антон глянул в почталлион и сел за руль. Звуковых сигналов не раздавалось давно, но на экране тревожно мигали адреса, сменяя друг друга.

– Так вот почему Клан днем затаился, – как ни в чем не бывало сказал Антон, словно ничего экстраординарного не произошло. – Гудвин собирал всех, кто у него есть. Раздавал им артефакты поиска, чтобы они поскорее бросились к тем дверям, которые ты откроешь, когда он тебя на это раскрутит. Руку даю на отсечение – ни одного синего артефакта мы не соберем. Гудвин за час озолотился. Ну и артефакт выхода, естественно, был у него сразу. Время ему нужно было не на его поиски, а на всю эту подготовку.

Мне хотелось спросить: «А больше ты ничего не хочешь обсудить? Мой отец тебя изрезал ножом, я тебя поцеловала, потом чуть не уничтожила мир на твоих глазах, а ты об этом?» Но я промолчала.

Дождь барабанил по стеклу машины, дворники смахивали воду, а она лилась снова, так что казалось, будто они просто развозят ее туда-сюда.

– Был такой дождливый конец лета, – сказал Антон блаженным тоном, который заставил меня усомниться, не повредили ли события дня его мозг. – Как будто город тоже скучал.

Я молчала, и он покосился на меня. Машина с шумом рассекала лужи, улицы были пусты. О стихийном синем бедствии уже, видимо, прослышали все и притаились по домам и офисам.

– Как тебе стихи про сумрак вечной тьмы? – не унимался Антон. – Обожаю их.

Он свернул так резко, что я приложилась головой о стекло, но даже это не заставило меня заговорить. Не было таких извинений, которые я могла принести за все, что устроила.

– Дилан Томас, – все тем же расслабленным голосом сообщил Антон. – Валлийский поэт. Недолго жил, много бухал, но стихи – класс. О, нам сюда.

Дверь, которую мы увидели, была чудовищной. Темно-синего, почти лилового цвета, она уже разнесла вокруг все. Добраться до нее было невозможно, она висела в воздухе посреди разрушенного переулка, архитектурный стиль которого остался мне неизвестен, потому что от зданий мало что осталось. На дальнем конце разлома толпились люди, прижимая к себе детей, собак и кошек, и с ужасом наблюдали за катастрофой. Под ногами было мокро – где-то среди слоев песка, земли и глины разорвало трубы подачи воды. Она хлестала, превращая обломки в грязь, а сверху нас поливало дождем. Я, конечно, попыталась закрыть дверь усилием воли. С предсказуемым нулевым результатом.

– Ничего не могу, – монотонно произнесла я, решив, что Антон такой радостный, потому что надеется на мои суперспособности. – Вспомнила все, но силы не вернулись.

– Да я понял, – расслабленно отмахнулся Антон. Ну что с ним такое? – Еще когда ты не смогла вернуть зал в нормальный вид. Раньше ты бы сразу его восстановила. Жвачек у меня нет, но я надеялся, получится кое-что другое. У меня все-таки есть дар трюкача, если ты не забыла. Ну, в смысле, если вспомнила. Я с ним в плохих отношениях, получилось всего-то раза три в жизни. Я много, реально много тренировался после твоего прошлого ухода, но как-то вдохновения, что ли, не хватало. Слишком тоскливо было, так оно у меня не работает. Кстати, спасибо твоему папаше и за это: в детстве он сказал мне, что я никогда не научусь пользоваться даром. Тогда я думал, он предсказатель, а теперь думаю, что пророчества сами себя исполняют, когда мы им верим.

Антон посмотрел в разлом, на обломки труб, из которых хлестала вода. Очевидно, и холодная, и горячая: ногами она ощущалась приятно теплой по контрасту с ледяным дождем, который лупил нас сверху.

– Пока мы ехали, я собирался какие-нибудь краны в соседних домах открыть, но всемирный потоп даже лучше.

Я коснулась руки Антона, чтобы проверить температуру. Жара вроде нет. Я еще никогда, за все три визита в город, которые теперь-то вспомнила в деталях, не видела его настолько веселым. Да, он был бледный, измазанный кровью, которую постепенно смывал дождь, сиял слишком уж лихорадочно, и все же… Если выдавать вещам простые ярлыки, он выглядел счастливым, хоть поводов не было никаких.

– Поцелуешь меня еще разок? – спросил Антон.

Я уставилась на него. Глазам не верю. Мы стоим по колено в воде, рядом плачут дети и бездомные люди, перед нами жуткая синяя дверь, вокруг нее на много метров пустота, все напоминает конец света, а он вот об этом?! Улыбка на его лице тут же поблекла.

– Мне показалось, ты… Ты же сама меня поцеловала, я думал, ты…

Ох, ну что за болван. Ему правда так понравилось? Поразительно! В прошлом, когда я думала о поцелуях с Васей и ему подобными, я представляла унылый мокрый контакт губ в конце унылого свидания в кофейне, который станет чем-то вроде оплаты за то, что меня угостили капучино. Наверное, из-за того, что нынешняя ситуация была в миллиарде световых лет от тех неприятных фантазий, стеснение меня покинуло сразу же. Я положила ладони Антону на плечи, и он немедленно нагнулся ко мне с высоты, как доверчивый жираф. Сердце у меня застучало так, что я испугалась, как бы еще что-нибудь не уничтожить, но это был не страх, наоборот – какое-то приятное чувство. Я взволнованно коснулась губами его губ, отстранилась и коснулась снова. Антон приласкал мой затылок, я прерывисто вдохнула, и он отстранился, напоследок мазнув костяшками пальцев по моей щеке. Посмотрел на глиняное месиво под ногами. Всем стражникам точно нужен безлимитный гардероб и личная ванная.

– Так, ну, как бы за это взяться… – забормотал Антон. – Должна быть какая-то верная пропорция «мне без разницы, получится или нет» и «я уверен, что я всесильный маг».

Антон спокойно прикрыл глаза, поднял руки, и вода, болотом стоявшая в разломе под дверью, поднялась вверх, смешиваясь с дождем. Я восхищенно выдохнула. Мне дважды приходилось видеть, как он это делает, но привыкнуть к подобному невозможно.

Вода тяжелыми каплями повисела в воздухе несколько секунд, а потом Антон, не открывая глаз, сделал короткое движение, будто толкнул воду вперед, и она полетела в сторону двери. Где-то громко залаяла собака, вода ударилась о дверь, и та разбилась на сотни ярко-синих искр. Они несколько секунд мерцали в воздухе, затем погасли. У меня сразу пропало ощущение, что я стою на гигантской стиральной машине, которая со зверской силой отжимает белье.

Антон открыл глаза и улыбнулся – растерянно, искренне. Мне захотелось поцеловать эту улыбку, но я до сих пор не верила, что мне правда такое разрешат.

– С тобой все становится так легко, – задумчиво произнес он, глядя на разгромленный переулок.

Я собиралась сказать, что это очень взаимно, но к нам уже двинулись обездоленные бедняги, и явно не с благодарностью, а с вопросом «Где вас носило?!». Антон тоже это понял. Мы влетели в машину и помчались к следующей двери.

– Ну что ты такой довольный? – не выдержала я, когда поняла, что Антон улыбается без остановки, как будто надышался веселящего газа.

– Там, в Страже… Ты так меня целовала, это было просто… Я думал, ты меня сожрешь. Все орут, я вырубаюсь от потери крови – лучший поцелуй в жизни.

– Ты адреналиновый маньяк, – сказала я, чтобы не провалиться от смущения сквозь замусоренный пол его машины.

– Не отрицаю! Но серьезно, Тань. – Антон не смотрел на меня, улыбался лобовому стеклу. – Ты же, ну, понимаешь, что я влюблен в тебя по уши? Во все твои версии, без ерунды про «ой, я сейчас и три месяца назад – разные люди».

Такие разговоры в моем воображении тоже проходили по-другому. Не то чтобы я часто подобное представляла, но там точно была роза посреди стола, а не несущаяся куда-то сквозь дождь старая тачка, по дну которой катается пустая бутылка. Я улыбнулась как сумасшедшая, составив этим достойную компанию Антону. Что это за чувство? Я что, счастлива? Это вот так ощущается?

– То, что я люблю тебя, очевидно каждому сотруднику Стражи, каждой собаке в городе и даже твоему уродскому подонку-папаше. Видимо, всем, кроме тебя, – продолжил Антон, заглянув в почталлион.

– Давно ты? – шепотом спросила я. – Ну…

– Где-то со второго дня знакомства. Хотя нет, скорее с первого. Что-то шевельнулось, когда ты полезла на замерзшую Фонтанку закрывать дверь.

И вот как нужно было догадаться, когда Антон тогда целыми днями рычал и ругался? Хотя… Он был добр, спасал меня, читал стихи. Бывает, какая-то дверь кажется нам наглухо запертой, а попробуешь нажать на ручку – и окажется, что она давно открыта и ждет нас. Я запоздало поняла, что Антон так часто посматривает на меня, потому что ждет ответа, и мучить его ожиданием у меня не хватило духу.

– Я ухитрилась влюбиться в тебя три раза, каждый раз не помня, что уже влюблялась раньше. Мне кажется, это рекорд.

Никогда еще не видела его таким довольным. Нет, не так: я вообще никого и никогда не видела таким довольным. Даже Еву, когда она продала свой первый «букет только для скорпионов». Ева… Я нахмурилась, вспомнив, как она волнуется, но сияющее лицо Антона слишком отвлекало.

– Мы познакомились заново меньше суток назад! Я прямо неотразимый, да?

– Когда начинаешь свои экскурсии, бесполезно сопротивляться. Ну, и зимой ты так орал в замерзшем дворе: «Где дверь?» Невозможно было устоять.

– Стоп, а когда был третий раз?

– Семнадцать лет назад. Мне было четыре. Помнишь, ты дал девочке конфету на Витебском вокзале?

Антон сбросил скорость, чтобы во что-нибудь не врезаться. Посмотрел на меня.

– Ого… Про все, что было до открытия дверей, воспоминаний у меня кот наплакал. Серьезно, мы виделись? Это чего, судьба?

Смешно звучит, конечно, но с учетом того, что мы встречаемся снова и снова, даже когда уже и не надеялись… Антон вцепился обеими руками в руль, не очень аккуратно вписался в поворот – и тут мы, к счастью, приехали.

Место, где была следующая дверь, я тоже не узнала, да там и не особо было что узнавать: заброшенная стройка.

– Мы проезжали мимо в феврале, – тут же пояснил Антон.

Очевидно, он провел немало времени, разглядывая свою схему на ватмане. Антон коснулся моих локтей, наклонился и поцеловал. Его теплые губы приоткрылись, он продлил прикосновение и, не отрываясь, сказал:

– Так, ну, тут трубы не прорвало. Эх, а так эффективно было!

Зато дождь шел по-прежнему – унылый, однообразный. Свет уже совсем поблек, незаметно надвинулся вечер. Когда Антон одним движением ладони остановил дождь, я восхищенно выдохнула. Яростное сияние двери подсвечивало капли, и каждая выглядела как сапфир.

– Я сегодня был уверен, что не смогу тебя спасти. – Антон не опускал руку, завороженно глядя на застывшие в воздухе капли. Это выглядело как чудо даже в городе, полном чудес. – Там, в Страже. Думал: никогда не могу спасти тех, кого люблю. Не удержал маму, когда она падала за дверь. Если бы Гудвин превратил тебя в бесчувственный овощ и отправил домой, мне кажется, я бы поехал крышей окончательно. – Рука задрожала от усталости. Он мягко толкнул водную стену пальцами, и она разбила дверь. Антон принял успех как должное и заглянул в почталлион. – О, Таврический сад. Удивительно долго он продержался – думал, ты его еще в августе разнесешь.

На прощание я оглянулась на стройку – и мне вдруг показалось, что она слишком темная. Ладно, уже ведь и так стемнело, да и фонарей тут нет, и все же… С этим пустырем что-то было не так. Но Антон уже завел мотор, и я бегом бросилась в машину.

Мы объехали еще четыре места. Благословенный дождь по-прежнему шел, и мы взволнованно целовались каждый раз – Антон говорил, что не может работать без вдохновения. Мы были счастливы, как та парочка с круглыми головами, которую рисуют на вкладышах жвачки Love Is. Любить – значит верить в кого-то вопреки всему. Любить – значит читать вслух стихи посреди Апокалипсиса. Целоваться, отводя мокрые пряди с лиц друг друга.

И все же что-то было не так. Антон трогательно отупел от счастья и ничего не замечал, а мне не хотелось тревожить его, пока сама не пойму, в чем дело. Двери выглядели ужасно, но и правда будто бы старались не убивать людей, открывались чаще всего в безлюдных местах. Я боялась, рано или поздно мы найдем мертвые тела, но нет: там, где были люди, они были живы, ругали Стражу и уезжали к друзьям или родственникам – как я поняла, дверные проблемы давно сплотили всех в городе, и каждому было куда податься.

До меня дошло, в чем дело, только на последней двери. Когда мы ее закрыли, экран почталлиона наконец-то погас, возвещая, что открытых дверей в Литейном округе больше нет. Мы стояли в неопознанном переулке. Антон объяснял, что дверь тут уже когда-то открывалась, все раздолбала, и два дома давно были нежилыми, так что сейчас происшествие никого тут не напугало.

Дождь постепенно стихал, но Антон и столь малым количеством воды блистательно закрыл дверь. В знак восхищения я поцеловала его в шею. Стояла и думала о том, что на его коже еще чувствуется слабый привкус крови, даже после стольких литров воды, под которыми мы побывали за последнюю пару часов. О том, что хочется посадить его в ванну с пеной и оттирать мочалкой. О том, что он выглядит очень уставшим. А потом я взглянула на вывеску заброшенного магазина, которая чудом уцелела после всего, что пережило ближнее к нам здание.

«Красная цена» – значилось на вывеске. Буквы были белыми, а сам фон наверняка должен быть красным. Но он был серым. Я проигнорировала попытку Антона обняться и прошлась вдоль улицы. Желтые деревья этой тусклой осенней ночью казались бурыми, но, может, так кажется, потому что тут нет фонарей? Около дверей, которые мы сегодня закрывали, с освещением было не очень: их убийственная сила рвала линии электропередачи, как нитки, и фонари нигде не работали.

– У тебя фонарик есть? – требовательно спросила я.

Антон беспрекословно полез в багажник и достал устройство, которое давно стоило бы отправить сниматься в сериалах типа «Лихие девяностые». Он долго тряс эту штуку, переставлял батарейки так и эдак – и наконец включился свет. Я забрала фонарь и поднесла к ближайшему кусту: очевидно, желтому с красными ягодами. Вот только он был скорее серым – оттенки цветов угадывались едва-едва.

Вот что было не так со всеми точками, где мы побывали: цвета слишком бледные, просто трудно было это заметить в темноте и под дождем. И чем дольше дверь оставалась открытой, тем хуже обстояло дело. Единственный цвет, который каждый раз был ослепительно ярким – мерцающий синий оттенок дверей.

А потом я поняла кое-что еще хуже. С тех пор, как мы приехали на эти развалины, мне казалось, что я слышу едва уловимый звук. Его скрывали дождевые капли и наши движения, но сейчас, когда я просто таращилась на куст, звук стал очевидным. Откуда же он доносится… Я прижала ухо к влажной кирпичной стене магазина «Красная цена», над которой не было крыши. Из-за стены доносился едва уловимый смех, звон бокалов, музыка – и то, чего никак не могло быть в этом городе: рингтон мобильного телефона. Я бросилась к выбитому окну и на всякий случай заглянула внутрь, посветив себе фонарем. Конечно, никакого бара там не было и быть не могло, только тьма, тишина и остатки брошенных товаров – пачки одинаково серого цвета. Бешеные двери, открытые слишком долго, уничтожали саму ткань реальности – ненастоящей, созданной мной когда-то из силы, которой у меня больше не было.

Всю мою беготню Антон не сопроводил ни одним комментарием, и сейчас мне пришлось самой подтолкнуть его в сторону машины – он утомленно стоял, прислонившись к остаткам стены.

– В Стражу. Быстро, – выдохнула я.

Может, там все и захотят убить меня, но я должна сказать им, как обстоят дела. Антон забрался на водительское сиденье, потянулся ко мне и поцеловал в щеку. Это был совершенно невинный поцелуй, такой можно подарить тетушке, которую видишь раз в год, и все равно меня пробрала дрожь. Захотелось попросить его сделать так снова, но я велела себе хоть ненадолго стать той Таней, которая всегда думала о деле, а не о глупостях.

Антон вырулил на скупо освещенную фонарями улицу. Мы успели проехать ее до конца – а потом оказалось, что этот ужасный, прекрасный, чудовищный день с нами еще не закончил.