Знаешь,

я хочу, чтоб каждое слово

этого утреннего стихотворенья

вдруг потянулось к рукам твоим,

словно соскучившаяся ветка сирени.

Я заметила, что мы едем все медленнее, и хотела в шутку похвалить Антона: в кои веки приближается к перекрестку как нормальный водитель. А потом глянула на него – и поняла, что скорость он сбросил не ради внезапной любви к правилам. Он низко опустил голову, сжимая руль до побелевших костяшек. Глаза закрыты, на дорогу не смотрит.

– Ты чего? – Голос у меня сел от тревоги.

Антон аккуратно остановился. Мы стояли посреди пустой улицы, размыто-желтый свет фонарей казался резким после блеклого переулка, где мы только что были.

– Не знаю, – пробормотал он, не открывая глаз. – Минутку дай мне. Все нормально.

Естественно, никакую минутку я ему давать не собиралась. Заглянула в лицо, отклеила от руля сведенные судорогой руки и потянула к себе. Антон с готовностью качнулся навстречу и прижался лбом к моему плечу. Обнимать в крохотной машине кого-то настолько высокого было сложно, но я справилась.

– Да устал, наверное, – пробормотал Антон мне в плечо, и я погладила его мокрые насквозь волосы. – Голова так закружилась. Хорошо, что с дверьми закончили. Прошу, не круши ничего до утра. А вот когда высплюсь, я на все готов.

То, что мы уже можем про такое шутить, вызвало у меня чувство отчаянно острой влюбленности. Вот теперь я разобралась, как это ощущается, и да, я определенно никогда подобного не чувствовала.

– Хотела бы я сказать, что вместо тебя поведу машину, но… – Я запустила руку ему в волосы, и Антон тихо вздохнул. – Никогда этого не делала.

Он со стоном выпрямился и под мои занудные просьбы вести поосторожнее тронулся с места.

– А знаешь, чего еще я никогда не делала? – спросила я, чтобы немного его отвлечь.

– Чего? – оживился Антон.

Ему точно было хуже, чем он хотел показать, и я притворилась, что не замечаю.

– Не целовалась. – Я с улыбкой глянула на него. – Тогда, в июле, был первый раз, сегодня второй и… И последующие.

– Так вот почему ты тогда меня в ответ не поцеловала… – Антон мотнул головой и заморгал чаще, пытаясь сосредоточиться на дороге.

– От неожиданности, да. – Я заговорила громче, пытаясь помочь ему оставаться в сознании. – Меня пугает, когда люди слишком близко подходят. Ничего не могу поделать. Так, Антон, не молчи. Где шутки про то, что я лох, который не целовался двадцать один год?

– Их придавило транспарантом с надписью «Она целовала только меня».

– Если ты можешь произнести слово «транспарант», ты в полном порядке. Антон, открой глаза, ну же, давай, мы почти на месте. Наверное… Ваши улицы красивые и жесть какие похожие. Так, давай-ка я тебе расскажу свои впечатления от наших поцелуев. Сосредоточься, второй раз ты этого не услышишь никогда, я умру от неловкости…

Вот так с горем пополам мы добрались до Стражи. Здание тонуло во тьме, и только в общем зале на втором этаже слабо, как едва живые светлячки, горели огоньки настольных ламп. Я потащила к ним Антона, как к спасительному маяку. Он шел довольно устойчиво, но я чувствовала: ему приходится прикладывать усилия. Может, это побочное действие того артефакта? Или простое утомление – кто может так жить и быть в порядке?

Мы вошли в зал, и я поняла две вещи. Во-первых, я надеялась, что цвета, побледневшие после моего приступа ярости, со временем восстановятся, но этого не произошло. Во-вторых, в мире, где нет мобильных, люди, похоже, просто ждут друг друга и надеются на лучшее. Белла и Павел Сергеевич вскочили с дивана Антону навстречу, тут же поняли, что дела у него не очень, и уложили, накрыв знакомым пледом. Вадик, сидевший за одним из столов, пару минут изображал, что мы все его не интересуем, потом не выдержал и подошел.

– Что с ним?! – Он схватил меня за воротник пальто и встряхнул. Я поморщилась. – Все из-за тебя, дрянь.

Антон протестующе застонал, и Вадик нехотя меня выпустил.

– Одну дверь закрыть не удалось. – Он указал на карту, где по-прежнему тревожно сиял огонек, который сейчас казался скорее тускло-оранжевым, чем красным. – Подобраться невозможно. Радио истерило так, что я выключил. Городские власти сказали, что попытаются завести свой единственный вертолет и вызовут нас закрывать эту жуткую дверь с его помощью. Гудвин сказал, что у него тоже есть вертолет и он может завести его для нас прямо сейчас – в обмен на все артефакты, которые находятся в хранилище Стражи. А Павел Сергеевич…

– Я съездил на радио и объявил, что с Гудвином договариваться мы не будем, – сказал Павел Сергеевич, вытирая мокрые волосы Антона полотенцем. Вдруг он все-таки его отец? А что, по росту было бы похоже… – Один раз я совершил ошибку сегодня, больше не хочу. Сказал, что, если у Гудвина имеется вертолет и он хочет спасти город, пусть просто сделает это всем на радость. Потом радио сообщило, что у них нашелся информатор в Клане, и тот заявляет, что никакого вертолета у Гудвина нет.

– А власти сказали, что посовещаются, – подхватил Вадик. – Но пока телефон молчит, про нас забыли. Думаю, все переругались, а вертолет не завелся. Короче, Вова сказал, это конец света и лучше он его проведет с женой и детьми. Уехал к себе на Васильевский и велел звонить, если что. Остальные тоже по домам разошлись, а мы большой счастливой семьей остались ждать нашего заблудшего барана и его подружку-мегеру.

Голос у Вадика был резкий, отрывистый. Он распалял в себе злость, чтобы не показывать, как ему страшно. Я выпуталась из мокрого пальто, села на край дивана и обреченно произнесла:

– Мне надо вам всем кое-что сказать.

Говорить совсем не хотелось, но от недомолвок только хуже. Если бы я все рассказала им до того, как уйти в прошлый раз… Может, все сложилось бы по-другому. Вадик сел на стол и сложил на груди руки, всячески показывая, что ничего хорошего от меня не ждет.

– Отец соврал, – тихо начала я, глядя на свои колени. – Не он создал ваш мир, а я. Пятнадцать лет назад. В тот самый вечер, которого никто здесь не помнит. Я хотела спрятаться здесь от папы, но он зашел за мной и остался, а меня выгнал отсюда. И жизнь каждого из вас с того момента разошлась на две версии: одна, оригинальная, продолжает жить в обычном мире, а вторая оказалась здесь.

Я подняла глаза.

– Самой первой дверью была та, через которую я вошла сюда. Поэтому у меня с ними особая связь. В тот вечер я чуть не умерла, а эта сила просто… Взяла и спасла меня. Юсуф сказал, такое бывает, сказал: «Сила может создавать разные вещи: песчаные замки, оазисы в пустыне. Она не бывает злой или доброй. Она просто есть, как зрение – а потом ты сам выбираешь, на что хочешь смотреть».

Как же его сейчас не хватает! Он бы подсказал, что делать.

– И кто такой Юсуф? – тихо спросила Белла.

Мне показалось, она верит мне – в отличие от Вадика, который хмыкал, фыркал и пытался перебить.

– Тот, кто работает в комнате с письмами. Ну… Работал. В июле он сказал, что это наша последняя встреча. – И тут я кое-что поняла. – Как будто знал, что… Что мир начнет рушиться, как только Гудвин отнимет у меня силу.

Я прижала ладонь к лицу, чувствуя, что еще немного – и заплачу. Нет, нельзя, я должна быть сильной ради всех. Должна любой ценой их спасти. С тех пор, как я вспомнила все, что было похоронено на дне памяти, прошло всего несколько часов, не было времени пораскинуть мозгами. Я только сейчас подумала о словах, которые Юсуф назвал своим прощальным подарком: «Это покажется тебе глупым, но запомни: когда ты потерял веру, надо просто поверить еще один раз».

– Мне надо подумать. – Голос предательски задрожал. – Можно я тут немного побуду?

Я думала, Антон, молча лежавший у меня за спиной, давно спит, но длинная рука приобняла меня за пояс, и я поняла: он все слышал.

– Все это звучит как бред, – огрызнулся Вадик.

– …Сказал работник магической Стражи, которая защищает мир от призрачных дверей, – скандальным тоном ответила я. Не хватало нам сейчас еще между собой ругаться! – Да, я подвела всех, ваш город разваливается из-за меня, это факты. Но что ты предпочтешь: чтобы я рыдала и каялась или подумала, как все исправить?

– Строго говоря, город разваливается не из-за вас, Татьяна, – устало произнес Павел Сергеевич. Кажется, ему было очень стыдно за то, что произошло здесь днем. – А из-за того, что мы слишком долго слушали Гудвина, забыв про открытые двери. Если бы не это…

– Да хватит! Она во всем виновата, что тут выдумывать? – Вадик нервно заправил волосы за ухо и посмотрел на Антона. – Так, а с ним что? Никогда его таким не видел.

– Не знаю. Пусть поспит, вдруг поможет?

Рука Антона сильнее обхватила меня, и я послушно легла рядом. Плевать, что все смотрят. Антона, похоже, тоже не волновало, кто что подумает. Конец света все упрощает. Вадик со стоном отвращения ушел в дальний угол и включил там маленькую настольную плиту. Я смотрела, как он кипятит воду в эмалированном чайнике, как Белла с Павлом Сергеевичем о чем-то тихо говорят, стоя у темного окна, и думала: это ощущается как дом. Не как та комната, где все до сих пор бередит мою тоску по маме, а как настоящий, настоящий дом. И он погибнет, если я не придумаю, как его спасти.

Вадик развел в трех кружках растворимый кофе, отнес старшим, третью взял себе и подошел к дивану. Ступал он очень тихо – проверял, спим мы или нет. Увидев, что мои глаза открыты, он молча отхлебнул кофе.

– Собирался задушить меня во сне? – шепотом спросила я.

– Собирался посторожить, чтобы кто-нибудь не пришел с намерением задушить тебя во сне, – так же тихо ответил он. – Мне-то по фиг, конечно, но твоя сестра и этот козел вряд ли обрадуются. Тьфу, какой мерзкий кофе, кто его покупал?

Я принюхалась и протянула руку к его кружке. Дернула ее ближе, едва не сунув в нее нос. Запах едва ощущался, хотя растворимый кофе обычно пахнет на всю комнату. Я отхлебнула – вкус тоже слишком слабый. Потом я выпустила кружку и, кое-как извернувшись, понюхала Антона. Мне всегда нравился его запах, и хотя бы он был на месте. А вот зал Стражи и точки, где я сегодня открыла двери, словно выцветали: лишались красок, запахов, вкусов. Ткань волшебного мира стала совсем тонкой, порвать ее – все равно что паутину. К счастью, люди по-прежнему были абсолютно настоящими, люди важнее стен, но им не выжить, если вокруг останется только пустота.

– Ты отвратительна, – констатировал Вадик и брезгливо отставил свою кружку на ближайший стол. – Не понимаю, как я зимой мог считать, что ты классная девчонка и находка для Стражи.

– Ну, ты ревнуешь. – Я пожала бы плечами, если бы их не придавило спящим Антоном. Вокруг были сплошные загадки, но вот это дело раскрыть было легче легкого. – Можете еще десять раз повторить, что вы не настоящие братья, но вы росли вместе, жизнь друг другу спасали по сто раз, – конечно, вы братья. Тебе не нравится, что Антон на кого-то запал. Мне кажется, когда Ева в кого-нибудь влюбится, я буду жутко злиться. Это нормально. Когда мы кого-то любим, нам хочется, чтобы он был только наш. А тебя вообще бросили родители, тебе положено держаться за любимых как крокодилу за дохлого оленя.

– Ой, заткнись. – Лицо Вадика сморщилось. – Знаешь, я прямо чую, что скоро мы все сдохнем. Моей последней мыслью будет: «Ну, зато трюкачку больше не увижу».

– Ты такой пессимист, – вздохнула я и развернулась к нему спиной, показывая, что приемные часы в моей службе психологической помощи окончены.

Я долго лежала, слушая дыхание Антона, тихие разговоры остальных, неясные шорохи Витебского вокзала, доносящиеся из реальности. Чем мне заштопать дыры в ткани этого мира, если у меня больше нет доброй силы, которой я это делала, и я могу только разрушать? Мой мир был создан из надежды и боли – и, похоже, боль сильнее, потому и синие артефакты мощнее обычных. Что имел в виду Юсуф, во что мне нужно поверить снова? Может, в свое всемогущество? Я старалась снова и снова, так, что голова заболела, и в конце концов смирилась: поезд ушел, всемогущество покинуло меня навсегда. И все же я и сила, из которой соткан мой мир, неразделимы – даже если это болезненная, уродливая связь. Но как ее использовать? У меня в голове спутанно крутились чужие слова, но все они казались бессмысленными и бесполезными. Юсуф: «Твой мир похож на тебя». Папа: «Будьте разумны, не позволяйте эмоциям себя захватить». Антон: «Ты – никто, и я – никто, вместе мы – почти пейзаж».

Под утро я очнулась от тревожного сна, потому что рядом кто-то с кем-то ссорился. Глаза открывать я не стала, просто прислушалась. Узнала мрачного Вову и еще пару человек из других отделов, которые вчера поддерживали Гудвина. Подумала: вот сейчас меня стащат с дивана и казнят, чтобы проверить, не исчезнут ли от этого бешеные двери. Всю жизнь я ходила по улицам, пугливо оглядываясь на каждый шум, а закончится все вот так.

Голоса стихли, ко мне приблизились осторожные шаги. Я открыла глаза и увидела Беллу. От усталости у нее запали щеки, морщины казались глубже. Похоже, нас с Антоном охраняли всю ночь.

– Ту дверь закрыли? – шепотом спросила я.

Белла покачала головой и поманила меня за собой. Я с сожалением выбралась из объятий Антона. Спать вместе оказалось так естественно, будто мы делали так сотни раз.

Мы подошли к Павлу Сергеевичу, который работал за одним из захламленных столов, хотя в здании у него был роскошный личный кабинет. Он сосредоточенно изучал пыльные бумаги и передавал притихшему сонному Вадику, который за соседним столом послушно, как хороший сын в конторе отца, ставил галочки в гигантскую таблицу. Так вот как выглядела работа с документами в эпоху до Интернета.

Видимо, ночью никто из этого трио не спал. А еще я заметила, что все телефоны в зале теперь выдернуты из розеток.

– Пропустим ту часть, где мы в шоке от твоего рассказа, и перейдем сразу к делу, – сказал Вадик, хмуро глянув на меня.

– Признаю: работа Стражи была налажена не лучшим образом, но документы у нас всегда были в идеальном порядке, – негромко сказал Павел Сергеевич, не отрываясь от очередной бумажки казенного вида. – Руководить – не мое, я простая канцелярская крыса и с самого начала, еще при Журавлеве, вел учет того, насколько часто открываются двери. С каждым годом их становилось больше в среднем на три процента, но за последний год – плюс двадцать процентов к прошлому. Белла, помнишь, когда-то неделю или две могло ни одной двери не открыться? А к тому времени, как Таня впервые попала в город, несколько штук в сутки на разных концах города уже стали нормой.

– Антон зимой говорил, что стражники – как фонарщик из книги «Маленький принц», – вспомнила я. – Его работа была в том, чтобы каждый день зажигать и гасить фонарь на своей маленькой планете. Но планета вращалась все быстрее, и в конце концов он уже ничего больше не делал, только бесконечно зажигал и гасил фонарь.

– Романтик хренов, – с чувством произнес Вадик, и все посмотрели в сторону дивана. – Но, по сути, верно.

– Мало того: ущерб, оставленный дверьми, становилось все труднее отремонтировать, будто сам город понемногу изнашивался, – продолжил Павел Сергеевич. – Наши коммунальные службы давным-давно обозвали это «дверной эффект». Они терпеть не могут залечивать шрамы от дверей. Новые конструкции на этих местах плохо держатся, и в последнее время такие точки в городе просто бросают как есть. Всего один раз шрамы были залечены идеально.

Он посмотрел на меня, и я поняла, о чем речь.

– Когда я залечила их летом.

Павел Сергеевич кивнул.

– Ваши способности были феноменальны. Как жаль, что мы так поздно это поняли и вы так мало успели ими воспользоваться!

– Благодари Гудвина, – мрачно сказала Белла.

– К нам сейчас приходили Ванька и остальные с предложением все-таки тебя грохнуть, – перебил Вадик. – Но мы решили дать тебе шанс: вдруг без тебя еще хуже станет, а надеяться будет уже не на кого.

– Все-таки корень проблемы действительно в Гудвине, – сказал Павел Сергеевич и посмотрел на меня с неловкостью, будто хотел извиниться. – Он нарушил перемирие, выбрасывал за двери трюкачей. Отнял у вас силу, с помощью которой вы, вероятно, могли здесь все исправить. Когда он видит возможность получить больше артефактов, не может остановиться. Дверей с каждым годом больше, нас – меньше. Все трюкачи обрели дар в ночь открытия первой двери, и новых взять неоткуда. А вчера… Он вас спровоцировал, ударив Антона, заговаривал нам зубы, потому двери и остались открытыми так долго. Не представляю, почему слушал его. Наваждение какое-то. Когда он говорит…

– Это как волшебное заклинание, – кивнула Белла. – Все кажется логичным.

– А потом все заканчивается, и ты думаешь: я что, правда чуть не согласился отдать ему Стражу? – Павел Сергеевич нервно запустил руку в волосы.

– Мошенничество так и работает. Притупляет бдительность, и сам соглашаешься на то, чтобы тебя ограбили, – сказала я. – Магия Гудвина фальшивая насквозь.

Хотелось его утешить: может, он зануда и руководитель хуже некуда, но меня тронуло, что он чувствует себя виноватым.

– В общем, я пришел к выводу: даже если бы бешеных дверей вообще не было как явления, все равно однажды случилось бы то, что происходит сейчас. – Павел Сергеевич постучал ручкой по таблице, которую заполнял Вадик. – Когда вы летом сказали нам, что мы живем в ненастоящем мире, многое прояснилось. Мы эту тревожную статистку и раньше улавливали, но думали, все как-то устаканится. Сама ткань реальности постепенно истончалась. Там, где двери открывались на месте давно закрытых дверей, уже вообще ничего не росло и не работало. А еще мы во всем полагаемся на старые запасы материалов: металл, продукты, батарейки. Много чего закончилось, много чему нашли замену, но… Город не смог бы существовать вечно. Пять, десять лет, и каждый следующий был бы труднее прошлого. Если мы в ближайшие дни умрем, надеюсь, это будет быстро и безболезненно.

– Как ты понимаешь, Паша от этих мыслей почувствовал облегчение, – меланхолично произнесла Белла. – Он же худший пессимист в мире! Пятнадцать лет твердил, что с нашим городом что-то не так и мы все то ли уже умерли, то ли вот-вот умрем.

– Ясно видеть крушение лучше, чем медленно угасать, еще и не понимая, что происходит. Ничего нет хуже неизвестности, – заявил Павел Сергеевич, и я почувствовала к нему острую, почти дочернюю благодарность.

Он мог бы возненавидеть меня за то, что я сделала с этим зданием, с этим городом, со всем, за что он отвечает. Но, похоже, Павел Сергеевич так привык ждать от жизни худшего, что, когда худшее произошло, принял это с королевским достоинством.

– Если я что-то могу для вас сделать, клянусь, я сделаю, – с жаром выпалила я. – Но что?

– Это вы нам скажите. Новых дверей не было со вчерашнего дня, но та по-прежнему открыта, и там какая-то… Жуткая, расползающаяся дыра. Радиостанция обозвала ее «прорехой». Люди в панике, многие ночью пытались уехать и впервые в жизни поняли, что уехать отсюда невозможно. Худший день в истории города.

– И правда, если бы у папы был вертолет, он бы уже им воспользовался. Город для него – ферма артефактов, – задумчиво протянула я. – Он не стал бы ее губить окончательно. Снова соврал.

– Если уж кому-то надо поверить, мы верим тебе, – сказала Белла. – Да, ты вчера очень нас напугала, но…

– Тут ничего не изменилось, – быстро вставил Вадик. – Когда я представляю, что все из-за тебя, хочется в глотку тебе вцепиться, вот только ты же за такое, наверное, в пыль сотрешь.

– …Но мы ничем не лучше, – повысила голос Белла. – Молчали, пока Гудвин резал Антона. Предали тебя, хотя знали, сколько хорошего ты сделала. Если бы мы сразу отказались его слушать, он бы тебя не довел, и всего этого не случилось бы. Стража – островок порядка среди хаоса. Мы забыли про это, вот и расплачиваемся. Таня, ты можешь на нас рассчитывать.

– Отвезите меня к той двери, – сказала я и натянула подсохшее с вечера пальто. – Может, там пойму, что делать.

Мы уже шли к выходу, когда Антон заворочался, будто почувствовал: что-то вокруг пришло в движение.

– Лучше? – ласково спросила я, сев рядом.

Антон уверенно кивнул, но я сразу поняла: врет. Я дочь лжеца, меня не проведешь. Он был бледный, глаза лихорадочно блестели. А что, если на него так влияет близость к поврежденным точкам города? Может, он их особенно чутко ощущает? А ведь этот зал, хоть в нем на первый взгляд и штукатурка не треснула, вчера тоже пострадал. Я коротко поцеловала Антона в губы, отошла к Вадику и шепотом сказала:

– Забери его домой. К нему, к вам, куда угодно. Если надо – подерись, но не подпускай к местам, где вчера были двери. И к Страже тоже.

Вадик кивнул и направился к дивану. Мне вслед донеслось его ворчание: «Так, а ну вставай» – и хриплый голос Антона, зовущий меня по имени. Потом мы с Беллой и Павлом Сергеевичем вышли на лестницу. Оглядываться я себе запретила.